Пятый постулат

Можно было и выписывать его, но учитывая все его способности, в том числе способность к рисованию, руководство госпиталя не спешило отправить такого пациента в часть.

На территории госпиталя была замечательная газетная лавка – маленький магазинчик, где, кроме газет, можно было купить писчебумажные принадлежности и книги. Трудно сказать, по какому принципу завозилась туда литература, но попадались помимо воениздатовских книг, и другие. Однажды он не поверил своим глазам. На прилавке лежал маленький, тоненький – блокнотик, а не книга – сборник стихов Лорки.

Он сразу схватил его и таскал потом повсюду.

Было уже поздно, а он не уходил к себе в отделение. Сидел и читал. Она подошла неслышно, села рядом, поинтересовалась, что читает.

– Стихи. Федерико Гарсиа Лорка.

– Никогда не слышала.

– Испанский поэт. Его фашисты убили. В провинции с красивым названием Винсар. Вывели рано утром вместе с одним тореро и старым учителем. Провели их через апельсиновую рощу и расстреляли. И, не дожидаясь её следующего вопроса, боясь, что вопросом она что-то испортит, стал читать:

Начинается

плач гитары.

Разбивается

чаша утра.

О, не жди от неё

молчанья,

Не проси у неё

молчанья!..

Когда он прочитал финальное:

О, гитара,

бедная жертва

Пяти проворных кинжалов,

она по-особенному посмотрела на него и сказала:

– Как красиво! Как красиво и страшно! А еще прочитай что-нибудь.

Он прочитал:

И в полночь на край долины

увёл я жену чужую,

а думал – она невинна…

Когда он читал стихи, он весь менялся – менялись голос (становился ниже и сильнее), взгляд.

Он сам весь наполнялся мощной энергией, и эта энергия захватывала других. Как опытный мужчина, имеющий право на женщину, он читал:

А бёдра её метались,

как пойманные форели,

то лунным холодом стыли,

то белым огнём горели.

В песчинках и поцелуях

она ушла на рассвете…

Он дочитал до конца. Она молчала. Потом сказала тихо:

– Вот ты какой.

Пристально, словно хотела увидеть что-то очень важное, посмотрела ему в глаза и нежно погладила по голове.

Взгляд её серых глаз был мягким, обволакивающим, окутывающим. Как серый бархат.

Она молчала. Потом поинтересовалась, не пишет ли он сам, не писателем ли будет. Говорила скороговоркой, несерьёзно, отгоняя от себя то серьёзное, что проклюнулось и встрепенулось в душе. Он так же несерьёзно отвечал, пообещал когда-нибудь прочитать ей свои стихи. А, может, и посвятить. Посмеялись, подурачились.