Малыш и река

В другой раз Баргабо показал мне чудесные рыболовные крючки из голубой стали и симпатичные поплавки, вырезанные из пробкового дерева.

Баргабо был моим идеалом: я им восхищался. Но его серые хитрющие глаза внушали мне страх, который сдерживал мои к нему чувства.

Когда он приходил, мне становилось страшно. Когда его долго не было, я скучал. Если во дворе раздавался шорох его парусиновых туфель, у меня начинало биться сердце. Он очень скоро заметил интерес, который вызывала во мне его особа, но из лукавства напускал на себя безразличный вид, который меня страшно мучил.

Иногда он пропадал недели на две, и тогда я не находил себе места. Мне ужасно хотелось убежать к реке. Но я боялся отца: с ним шутки плохи.

Зимой еще куда ни шло. Погода холодная, снег, на ветру студено, выходить на улицу – безумие. Лучше посидеть дома у огня. Весной солнышко и теплый ветер гонят всех на свежий воздух. Весной меня охватывала жажда приключений. От страстного желания убежать я стал сам себя бояться.

Я всегда знал, что в одно прекрасное утро в начале весны кинусь навстречу приключениям.

Я ждал подходящего случая, который вскоре представился. И вот как.

Мои родители должны были уехать на несколько дней. Как всегда, на время их отсутствия в доме воцарялась тетя Мартина. Ты помнишь, читатель, тетя была деспотом, но, стоило нам остаться в доме одним, она давала мне понять, что я совершенно свободен. Она сама горела жаждой свободы, которой ей не хватало, пока с утра до вечера она заботилась обо мне.

Наверное, она понимала, что тот, кто тиранит ближнего, тиранит сам себя. И поэтому отпускала меня на волю, чтобы носиться в свое удовольствие.

Да, она носилась. Носилась по всему дому, сверху донизу. Она носилась днем; носилась ночью, на заре и в сумерках. И всегда семенящей походкой, едва различимым мышиным шагом. Когда родители были дома, тетя вела себя более-менее спокойно, но стоило им выйти за порог, как она принималась носиться. Она исчезала из вида, но было слышно, как она шарила то в одной, то другой комнате, то погружалась в темноту погреба, то исчезала в кладовой.

Что она там делала? Одному Богу известно! Только отовсюду раздавались таинственные звуки: то дрова шевелились, то сваливался с грохотом ящик… Потом наступала тишина… Из всех уголков, которые предлагал ей наш старый дом, она больше всего любила чердак. И пропадала там каждый божий день после обеда до темноты. Это было ее излюбленное прибежище, ее рай.