Дети иллюзий

Знаю, это нехорошо, не по-мужски: не отвечать взаимностью женщине, но ничего не могу с собой поделать – Зоя мне совершенно безразлична, а в пьяном виде даже противна, – поэтому я холоден и неподвижен, как фараон при входе в Карнакский храм. До Зои, похоже, потихоньку доходит моё настроение. Некоторое время она ещё елозит по мне задом и давит крупом, но, так и не дождавшись ответной реакции, постепенно затихает.

– Ты что… – прерывистым шёпотом спрашивает она, – совсем меня не хочешь?

– Извини, – отвечаю я, отводя глаза в сторону, – чего-то никак.

Зоя медленно встаёт с моих колен.

– Сволочь ты, Суров, – говорит она с обидой в каждой букве, – все вы, мужики, сволочи!

– Зой, не обижайся… – совершенно искренне начинаю я.

Зоя резко разворачивается в мою сторону на каблуках – платье перекошено, на голове кошмар, в глазах слёзы.

– Расскажешь кому – убью! – кричит она и, напоследок вильнув задом, широким шагом покидает комнату.

Откидываюсь на спинку стула. Пустая Зоина бутылка летит в ведро для бумаг, вслед за ней – скомканная Алёнкина обёртка.

На душе противно: такое чувство, будто только что сделал кому-то гадость, хотя на самом деле никакой гадости никому не делал. И от понимания этого становится ещё противнее.

Время – двадцать один час двадцать минут. Пора домой. Встаю, выключаю компьютер, выдёргиваю из розетки нашу гордость – электрический чайник с антипригарным покрытием спирали, проверяю, не осталось ли в пепельнице тлеющих окурков, и только после этого иду одеваться.

Зима в этом году не особенно холодная, поэтому чтобы не замёрзнуть, мне вполне достаточно тёмно-синего демисезонного пальто, клетчатого шарфа и чёрного декадентского берета. Одетый, подхожу к большому зеркалу в коридоре. В таком прикиде, да ещё с длинными волосами и бородкой, я похож то ли на молодого батюшку, то ли на художника, по неизвестной причине сбежавшего из Монпарнаса в Черёмушки. Хватаюсь за циклопических размеров тумблер электроавтомата, что есть сил жму его вверх – х-дыщ! – и шоу-рум погружается во тьму.

– Спите спокойно, изделия очковой оптики, – говорю я поблёскивающим в свете уличных фонарей очкам и оправам, – завтра вас снова будут разглядывать, щупать, тереть тряпочками, надевать на чьи-то носы, засовывать в маленькие, обитые изнутри замшей гробики-очечники.

Ничего не отвечают мне изделия очковой оптики. Молчат: видно, уже уснули. Подхожу к самой дальней стойке, на которой покоится артефакт, который ещё никому не удалось продать.