Дети иллюзий

Чтобы не затягивать паузу, спрашиваю:

– Стесняюсь спросить, а что мы будем делать дальше?

Татьяна разводит руками:

– Собственно, вариантов у нас немного. Точнее, всего два. Первый – пойти дальше, перейти по Лужкову мосту на другую сторону, покидаться снежками в памятник Репину, насладиться вечерним видом на Кремль, окончательно замёрзнуть и спастись от обморожения в каком-нибудь метро.

– А второй?

– Вернуться обратно к «Третьяку» и пожрать в «Маке». Честно говоря, у меня живот сейчас к спине прилипнет.

Пардон, конечно.

– Тогда и думать нечего, – говорю я, подставляя ей локоть, – ведь путь к сердцу мужчины лежит через желудок.

Татьяна с силой шлёпает меня перчаткой по заду:

– Зараза…

– Ой, – вырывается у меня, – за что?

Вместо ответа она берётся за мой локоть двумя руками, и мы идём обратно к метро.

Лаврушинский живописно заметает. Ветер вьюжит по переулку миллионами, а может, и миллиардами снежинок, которые в фонарном сиянии кажутся цветными. Татьяна пытается поймать одну из них рукой.

– Ты посмотри, какая красота! – кричит она. – Знаешь, в детстве я думала, что облако, из которого идёт снег – это огромная пуховая подушка, проткнутая самолётом.

– А я думал, что там висит гигантский холодильник «Саратов?2» открытой дверцей вниз, – отвечаю я.

Татьяна поворачивает голову в мою сторону:

– Врёшь.

– Вру, – соглашаюсь я, – честно сказать, я слишком рано понял физику процесса снего и дождеобразования. Как-то раз мы с родителями в Крыму ходили в горы, и попали там в облако.

Очутившись внутри него, я мигом избавился от романтических представлений об облаках вообще. Изнутри оно выглядело, как среднестатистический туман, причём не очень плотный.

– Ещё один материалист-прагматик, – морщится Татьяна.

Я улыбаюсь.

– Ты чего? – спрашивает Татьяна.

– Понимаешь какое дело: не далее чем три часа назад один из моих шефьёв назвал меня романтиком за то, что я сравнил здание «Газпрома» с держащим небо титаном Атласом, а ты заклеймила прагматиком из-за того, что я не смог поддержать твоей фантазии о проткнутой самолётом подушке.

Вот теперь я думаю, что же является критерием романтизма, а что нет?

– Одно только слово «критерий» убивает весь романтизм, – улыбается Татьяна.

– То есть, по-твоему, я всё-таки прагматик?

– Получается, – пожимает плечами Татьяна.

– Это плохо?

– Чего ж хорошего…

От такого поворота в разговоре мне становится грустно, что, должно быть, отражается на моём лице.