Придумай название

Плеск масляной жидкости! Ракеты, на старт, курки – на взвод!!! Задрожали страшные деревья смертоносного леса, окутались дымом и огнём корни, холодный металл стартовал за добычей, а живущее где-то мясо для пушек, одухотворённое своим существованием, об этом и не ведало, любило и ругалось, рождалось и умирало, мечтало и разочаровывалось на потеху холодному, тяжёлому металлу…

Теряя сознание от всего происходящего, Ив краем подсознания видел, как ушли в небо, поблескивая серебряным спокойствием, сигары смерти, как в полёте они превращались в шары с острыми стальными иглами, неся в себе если не физическую, то духовную смерть человеку.

ЧЕЛОВЕКУ, а значит, и ему – Иву!!? Попытка крика; «НЕТ», – бессильна против шума моторов, но в этот крик Ив вложил всё: Свой протест, Свою Боль, Свою Любовь!

…Ив, Ив, что с тобой, милый? – как бы издалека нежный голос Эл, из-за пелены, делящей мир на тот и этот. – Ив!.. Он с трудом разлепил тяжелые веки: та же комната, те же стены, у которых нет других дел, как защищать людей от ветра и холода, рядом его нежная, милая Эл, просто жизнь.

– Ив, что тебе снилось? Ты кричал во сне, я тебя бужу, а ты не просыпался долго, Ив. Я Люблю тебя.

Сон реальности, совершив набег в храм любви, вздохом облегчения вырвался из груди Ива.

…В твоей тени колодец вырыть,

В немую воду у твоих грудей

Как камень кануть…

Вспомнился Поль Элюар, хотелось заменить «немую» на «живую», Но поэт задумал иначе,

– Эл! – притянул он к себе любимую…

2.

 Немного позже начала

Утро, обыденное утро обычного города, похожего в ранние часы на гигантский муравейник: непрерывное броуновское движение, только каждая частица думает, что знает цель своих бегов, согнало всех занятых и страждущих на остановке автобуса. каждый ехал лишь туда, куда предписывал его уклад жизни, и в толкотне час-пиковых людских течений напряжённо думал о своих мини-проблемах. Надежда и мечта в эти сутолочные часы перевоплощается в конкретный номер городского транспорта: у каждого есть свой номер, везущий к ежедневной цели, все места забиты, всё распланировано, всё ясно – кому куда.

Город – копошащаяся и попутно ругающаяся в этом копошении – масса ясностей.

Утром на остановке были: мокрые люди и дождь, торопящий и без того суетливую толпу, а сам не спешащий уходить. Дождю просто нравилось быть, и он не спешил, заигрывая с юными лужами и пуская пузыри, как ребёнок.