На шаткой плахе

 – Ты мне кто? Папа? – мой голос уходил на хрип. – Не гавкай на меня, понял?

Не знаю, что удержало меня не заехать этой мрази в рожу. Но все же, после моих слов, завхоз будто помягчел.

– Ладно, пошли. – совершенно другим голосом сказал он.

Отрядник, как и прежде, сидел за столом, все с тем же добродушным выражением на лице. Никогда бы не подумал, что это всего лишь личина, за которой скрывается лиходей. Годы службы прошли для него недаром. Он сумел взрастить в себе монстра-педагога. Он- то уж наверняка знал, как зека перековать в человека и вернуть на свободу с чистой совестью.

– Ну что, подумал? – спросил он меня, словно прошла уже неделя.

– Да я не успел…

– Не успел, говоришь. – Перед ним уже лежал чистый бланк постановления. – Я еще раз спрашиваю тебя. Ты пойдешь убирать крыльцо?

«Вот это наглость», – подумал я, но отступать не намеревался. Будь что будет.

– Нет, – твердо ответил я.

– Что ж, на это у тебя свое право, а у меня свое. И он начал заполнять постановление.

Как только я, не читая, расписался, он поднял трубку телефона и набрал номер.

– Это Соломатин, – представился он. – Иван Федорович, пришли ко мне наряд. Да.. да.. незговорчивый.. Блатного из себя корчит. Вот ты его к блатным и устрой.. Ага.. Ну всего.

Положив трубку, он напутствовал меня.

– Я думаю, после того, как ты похлебаешь щей в нашем ШИЗО, станешь несколько сговорчивее, да и ума, полагаю, прибавится.

– Насколько суток, гражданин капитан? – спросил я, понимая неизбежность ждущей меня участи.

– Не долго, не долго, – он посмотрел на меня с едва заметной ухмылкой. – По истечении пятнадцати суток, мы вновь с тобой увидимся, но при условии, что будешь соблюдать правила поведения распорядка в ШИЗО. Там твое неповиновение может обернуться для тебя наказанием, в виде добавочного срока пребывания в камере.

В сопровождении прапорщика и двух солдат, я проследовал в штрафной изолятор, этакую маленькую тюрьму, внутри колонии, служащую для укрощения нарушающих режим содержания заключенных.

В изоляторе мне в приказном порядке велели раздеться до гола. Одежду мою закрыли в большой деревянный шкаф, а к ногам бросили другую. Я впервые одел на себя робу узника ШИЗО: зачуханные короткие штаны, вместо пуговиц на ширинке – вязка, лепень тоже без пуговиц, с рукавами до локтя и, утратившие свое название, тапочки.

Посадили меня в тринадцатую камеру, где уже сидели двое парней, постарше, чем я.

– Во, пополнение, – сказал один из них.