Мои любимые чудовища. Книга теплых вещей

Он напоминал долго постившегося коня: аскетически исхудавший, с подергивающимися большими губами и пышной вороной шевелюрой. – Здоро?во. Шиповник будешь?

– А чаю нет?

– Пока нет. Сейчас сделаем.

Фуат открыл форточку.

– Ладно, давай свой шиповник.

Фуат был старше Клёпина и гораздо старше Вялкина. Ему было без малого сорок. Но с ним я общался на равных. Не нужно было никаких знаков уважения, не следовало обходить какие-то темы, избегать тех или иных шуток или интонаций. Почему-то легче уважать человека, не настаивающего на уважении.

Фуат ухмыльнулся:

– Как там наставники?

– Не знаю, почти две недели не заходил.

– Как же так? На кого ты их покинул?

Я отхлебнул из кружки кисленького шиповника. И неожиданно для себя рассказал обо всех своих сомнениях.

– Так-так. Понятно. А чего ты, собственно, боишься? – спросил Фуат с улыбкой.

– Да ничего я не боюсь.

– Тогда на что тебе одобрение Ваялкина?

– Все-таки я ему многим обязан…

– Человек сломал ногу, ходил месяц на костылях.

Потом выздоровел. А костыли так и не отставил. Боялся обидеть.

– Может быть, в этом что-то есть?

– Может быть. Ну, похромай еще пару лет. Доставь костылю удовольствие.

7

Остаток дня я пребывал в состоянии душевного подъема. Должно быть, так чувствуют себя бойцы накануне важного поединка. Перед сном задержал взгляд на своей последней картинке, уже готовой к отправке на выставку, и сказал девушке (она смотрела прямо на меня):

– Спасибо. Я тебя не забуду.

Погасил свет.

И ответил сам себе тонким противным голоском: «Еще как забудешь, подлец». И заснул.

Но на исходе ночи, перед рассветом, вернулась старая тревога. А я-то думал, что больше с ней не встречусь. Тревога разрасталась. Она захватила комнату, квартиру, дорогу до Центрального клуба, зал на втором этаже, мастерскую… Я не мог ни уснуть, ни отодвинуться, ни оглядеться. К счастью, за окном проснулись первые воробьи, не знающие, что сегодня суббота.

Я встал, раздвинул шторы. Оделся, убрал постель. Стало полегче.

Утро смотрело на мою картину чуть более трезво и прозаично – так бывает всегда. Светлый мазок на облаке показался неловким. Или… Нет, в целом вроде ничего.

После завтрака я упаковал картины в оберточную бумагу и вложил в рюкзак. С оформлением работ вышло удачно. В книжном магазине продавались большие литографические портреты членов Политбюро: Гришина, Черненко, Кунаева, еще кого-то. Все красавцы удалые. Прекрасный мелованый картон, тонкий белый багет.