Золотая ангулоа

Кажется, до того, как курок перевалит через невидимую критическую черту и под воздействием пружины соскочит вперёд, осталось чуть-чуть.

В это мгновение отворилась дверь и на пороге возникла Варвара Степановна.

– Костя! – крикнула она и бросилась к нему.

Костя дожал спуск. Сухо щёлкнул боёк. Курок вернулся в исходное положение и вновь устремился вперёд, на этот раз к донцу патрона, подставленного повернувшимся барабаном. Варвара Степановна ударила раскрытой ладонью по кисти руки племянника, стараясь поскорее отвести дуло от его виска, револьвер вылетел из пальцев, прогремел выстрел, и в лежавшей на кровати подушке появилась дырочка.

Кисло запахло пороховым дымом.

Костя сидел бледный, как изваяние, не открывая глаз. В сущности своей он был уже убит.

Варвара Степановна подобрала с пола револьвер.

– Ах, дурак! Вот дурак так дурак! – взахлёб закричала она, придерживаясь за край стола. – Надо же, что удумал! Это в тридцать пять-то лет! Для того я тебя на ноги поставила, чтобы ты стрелялся! Да где наган-то нашёл?! Искал, выходит… У-у, дуралей! Что бы мать твоя сказала, была бы жива?! А обо мне ты подумал, меня ты пожалел?! А это ещё что? Записка! «Прости, тётя Варя», – прочитала она вслух.

 – У-у, ирод! И это, называется, подумал обо мне! И это, называется, пожалел!

Держа револьвер за ствол, она уставилась на него, не зная, что с ним делать.

– Надо же, какое лихо удумал, – повторила Варвара Степановна уже затухающим голосом и сквозь слёзы посмотрела на племянника,

– Костя! – снова закричала она и заплакала навзрыд.

 – О господи!.. Поклянись, поклянись, что не будешь больше стре… стреляться и выкинешь всякие мысли о… о… О, горюшко моё!

Поставив локти на стол, Костя уткнул лицо в ладони и промычал что-то нечленораздельное. Не добившись от него толку, Варвара Степановна выбежала из дома, стукнула калиткой и посмотрела по сторонам. Убедившись, что никого поблизости нет, подошла к берегу, села в лодку и на середине озера бросила револьвер в воду.

Посидела с минуту задумавшись, вытерла слёзы и погребла к берегу.

Постояв в сенях и поплакав ещё, вернулась к племяннику и села напротив.

– Значит так, Серьга, – без всяких предисловий, чеканя слова, начала она, – хватит тебе оставаться на огороде. Одиночество – это такое… Что только в голову не взбредёт. Как это я раньше не сообразила! Молодому тоскливо одному здесь, а от русской тоски, не зря сказано, весело и удавиться. Напрасно я тебя сюда затащила.