На горбатом мосту

Мариенбург

1

Сквозь едкий дым дешёвых сигарет,

Сквозь крохотное спичечное пламя

Недолгой памяти ещё глядит мне вслед

Скупыми станционными огнями

Мариенбург. И снова я лечу,

Прижавшись низко к шее лошадиной,

Дорожкой парка бесконечно длинной,

И веточки стегают по плечу.

Из поселковой церкви, с привокзальной

Пустынной улочки, вечерний тихий звон

Плывёт и замирает, будто стон —

Не то призывный стон, не то – прощальный.

И голубь у дороги сиротливо

Воркует всё: «…умру…умру…умру…»

И треплются нечёсанные гривы

На душу выдувающем ветру.

2

Мне уже никогда не вернуться туда,

Где в глубоких прудах остывает вода,

Словно времени тёмный и терпкий настой,

Горьковато-полынный, недвижно-густой,

Где в закатных окошках мутнеет слюда,

Где, качаясь на лапах еловых, звезда

Подлетает всё выше и месяц над ней

С каждым взмахом всё тоньше и словно ясней.

И в траве разогретой, глубокой, как сон,

Мне уже не услышать сквозь стрекот и звон,

Сквозь плывущий под веками медленный зной,

Как шуршат облака – высоко надо мной.

Никогда – это веточки сломанной хруст,

На иных берегах расцветающий куст,

Это голос, летящий сквозь мёртвую тишь,

Долгим эхом становится. И только лишь,

Задержавшись над лугом, дыханье моё

Всё колышет былинки сухой остриё,

Да ещё отраженья на глади пруда

Смотрят в синюю бездну чужих «никогда».

3

В краю далёком, в городе Марии

Душа осталась пленною навек.

Озябший парк и улицы пустые

Заносит снег, заносит первый снег.

Там стук копыт и глухо, и тревожно

Трёхтактным ритмом разбивает тишь

И сонные деревья осторожно

Нашёптывают: «Стой… Куда спешишь?..»

А небо отчуждённо и высоко,

И хрупкий лист ложится в снежный прах.

И скачут кони далеко-далёко,

И ветер сушит слёзы на глазах.

«Охлюпкой, стараясь не ёрзать…»

Охлюпкой, стараясь не ёрзать

По слишком костистой спине,

Я в Богом забытую Торзать

Въезжаю на рыжем коне.

Деревня глухая, бухая,

Вблизи бывшей зоны. И тут

Потомки былых вертухаев

Да зэков потомки живут.

В пылище копаются куры,

Глядит из канавы свинья:

Что взять с городской этой дуры?

А дура, понятно же, – я.

А дура трусит за деревню

Туда, где и впрямь до небес

Поднялся торжественно-древний,

Никем не измеренный лес.