Музыка на Титанике (сборник)

И Бог далёкий наш, над облаками рея,

возьмёт и распахнёт пред нею эмпиреи —

конкретные весьма… на непредвзятый взгляд.

«Вы читали?..»

Вы читали?

Нет… не читали,

мы тогда высоко летали —

в тот момент, когда все читали:

мы тогда небеса латали

в соседнем квартале

листами стали,

по горизонтали,

и поэтому не читали,

но это, понятно, детали —

извините, что не читали…

да и сами давно не писали —

занимались одними небесами,

написать ничего не успели:

летали и пели,

а очнулись не то в капелле,

не то в купели

под стук капели —

и вообще ничего не успели,

поскольку – пали

в чистом поле,

от шальной пули.

«Отпустить летать по небу мысли…»

Отпустить летать по небу мысли,

провести сентябрь в пустынном кресле

и смотреть себе в окно перед собой —

где поют и шествуют гурьбой

слон малиновый и буйвол голубой,

медный лев и серебристый гризли,

пёс оранжевый и конь рябой…

Нету слов у Иоанна Богослова,

чтоб закончить этот ряд, идущий слева

и направо, – буйствует набат,

все куранты бьют, все всадники трубят,

время в страхе выгнуло хребет…

Жизнь сложилась, в общем-то, счастливо —

непонятно, отчего знобит:

словно не на всех тут наберётся

счастья, и пустыни, и багрянца,

словно тут не каждому дано

ткать и ткать своё сердечное панно,

на котором кротко запечатлено

праздничное шествие зверинца.

«Это я не к тому, что, мол, если не я – тогда кто же…»

Это я не к тому, что, мол, если не я – тогда кто же:

кто-нибудь да найдётся всегда – дописать за меня,

за него, за неё и – за всех, ибо все мы похожи,

ибо все мы родня.

И не то чтобы мы из какого-то общего теста —

мы из общего текста на медленном том языке,

от которого не уклониться и не отвертеться

со свистулькой в руке.

Все мы родом из текста: семейство сплочённое злаков,

признающих один только температурный режим,

мы семейство сплочённое знаков, чей смысл одинаков

и умопостижим.