Я знаю, что ты знаешь, что я знаю…

Татьяна подошла к микрофону и…

Не спиш, мiй синочку? А нiч, мов картинка в саду…

Про що ти сумуеш, якими мандруеш свiтами?

Кого все рятуеш? Чому ти не слухаеш мами,

Коли мое серце так гостро вiщуе бiду?..

Не спиш, мiй синочку… А хлопцi поснули давно,

Хоч ти так просив, щоб самого тебе не кидали.

Хтось каже крiзь сон, що з води вийшло добре вино,

І скиглить всю нiч за кущем те дiвча iз Магдали…

Голос существовал как бы отдельно от нее. Она даже не узнала его, настолько забытым было звучание родного языка.

Голос вытекал из нее, как кровь, смешанная с медом, затапливал все пространство, и черные фигурки за столами замерли, как в детской игре. Они не могли понимать слов, но ее голос властно заставлял их молчать, ведь в каждое слово она вкладывала тот смысл, который не нуждался в переводе…

О так, пречудове вино ти зробив iз води! —

Та нинi воно стало кров’ю твоею, месiе!

Доба не мине, третiй пiвень iще не пропiе,

Як тричi найперший твiй учень зiб’еться з ходи!

Чого ж ти навчив iх? Що далi вони понесуть —

Чужi в цьому свiтi, зiщуленi привиди часу…

За кого ти вип’еш оту нелюдську свою чашу,

Для кого назавше закреслиш людську свою суть?!.

Тишина…

Пауза.

Даже странно, как потрескивают свечи, горящие в круглых вазах на столиках. Удивление сменилось напряженным вниманием. Злость и отчаяние, с которыми она вышла на сцену, превратились в безудержное желание донести до этой публики то, о чем она старалась не думать в борьбе за хлеб насущный, – о любви и предательстве, жертве и прощении.

О том, что все в мире – лишь одна большая история одного человека, в которой слилось множество других человеческих историй.

И ее надо прожить на своей земле.

Не спиш, мiй синочку… Я в думу твою не ввiйду —

Ти вирiс, ти вище твоеi печальноi мами.

Лиш серце мое за тобою блукае свiтами

Крiзь нiч, що, мов казка, стоiть в Гетсиманськiм саду…[1 - Песня на слова Игоря Жука «Сум Марi?».]

Татьяна отступила в темноту.

В круге света остался микрофон.

Внизу, в мерцании свеч неподвижно застыли тени. Теперь они не были в черных формах – видение исчезло. Перед ней сидели люди, которым она только что сказала что-то важное. Но прежде всего она сказала это себе. И приняла решение…

Татьяна тихо спустилась вниз, прошла между столиками и вышла на улицу.

Она не слышала, как за ней бежал Вил. Не слышала уговоров.

Только отогнала его взмахом руки, как назойливую муху.