Дорога

Я его разбудил, все объяснил, и он пообещал, что будет караулить сестру, чтобы она не испугалась, что нас с тобой нет дома. Пойдем.

Такси уже стояло у подъезда. Они уселись рядом на заднее сиденье, и Люба знакомым жестом взяла Родислава за руку, как привыкла делать с давних пор в минуты волнения, напряжения или тревоги. Взяла – и тут же собралась отдернуть. Теперь они чужие, теперь они только делают вид на людях, что по-прежнему близки, а здесь, в темноте салона, за спиной у незнакомого таксиста, притворяться незачем.

– Я совершенно растерялась, – тихонько призналась ему Люба. – Помнишь, когда-то давно я тебе говорила, что, если бы с моим папой случилась беда, я бы растерялась, а ты пришел бы мне на помощь и сделал все как надо.

– Помню.

– Ты мне тогда не поверил.

– Это правда, – он негромко рассмеялся, – я тебе не поверил. Хотя поверить очень хотелось. Ты была так убедительна!

– Теперь ты видишь, что я была права.

В ответ он только сильнее сжал ее ладонь.

У ворот, ведущих на территорию больницы, стояла служебная машина генерала Головина. Люба подошла к водителю.

– Здравствуй, Женя. Папа не выходил?

– Нет, только позвонил в гараж, вызвал меня и передал, чтобы я приехал и ждал. Вот жду. А что случилось? С Николаем Дмитриевичем что-то?

– Нет, с мамой.

Они долго плутали по пустым коридорам, пока не обнаружили сидящего на обитой дерматином скамейке Любиного отца.

– Ну что? – кинулась к нему Люба.

– Ничего хорошего, – сквозь зубы процедил Николай Дмитриевич. – Камень пошел. Готовятся делать операцию.

– Прямо сейчас?

– Говорят, ждать нельзя. У мамы, оказывается, давно уже болело, но она терпела, ничего мне не говорила. А сегодня от боли сознание потеряла. И температура у нее под сорок. Она с этой температурой четыре дня ходила.

Внутри у Любы все тряслось, но слез не было. Был только ужас, леденящий и одновременно обжигающий. Она присела рядом с отцом, положила голову ему на плечо.

– Папа, я вызову Тамару.

– Не смей, – негромко, но твердо и зло произнес Головин.

– Надо, чтобы она приехала.

– Не смей, – повторил он.

– Но это не по-человечески, папа! Тамара – мамина дочь. Пусть ты не считаешь ее своей дочерью, это твое право, но маминой дочерью она осталась.