Чистая вода

Я начал с того, что спустился со ступеней института, держа в руках диплом, осторожно, как блюдце с водой, Я отворил дверь в приемную и снова увидел, как Валя проделала свой фокус; пастельно-розовые губы приоткрылись, и кончик языка тронул верхнюю губу, как ребенок трогает ямку в десне, в том месте, где вчера был зуб. Она повернулась – золотистые пряди упали по обе стороны лица, нажала клавишу на черном телефонном аппарате и сказала в трубку:

– Георгий Аршакович, к вам посетитель. Потом она снова нажала клавишу. – Аршакович, – сказала она.

 – Вот отчество, верно?

Я снял плащ и повесил его на вешалку у стены.

– У меня отчество – Халилович, – сказал я. – Игорь Халилович. Как думаешь, он возьмет меня на работу?

– Скажи ему, что ты Халилович, и твое дело в шляпе.

Я кивнул и вошел в кабинет управляющего – копию приемной: стены цвета кофе со сливками; мерно льющийся в широченные окна свет, делавший краски выцветшими, как на засвеченном фотоснимке; такой же темно-коричневый полированный письменный стол, за которым хватит места троим.

Но с первого взгляда мне показалось, что кабинет управляющего величиной с хороший спортивный зал и от входной двери до стола по, меньшей мере, шагов тридцать. И, стало быть, в тридцати шагах от меня, в пиджаке букле, в розовой рубашке, расстегнутой на две пуговицы, с совершенно лысой головой сидел Георгий Аршакович Мироян, кандидат технических наук, управляющий трестом Горводопровод.

Какое-то мгновенье он рассматривал меня так, будто собирался шить мне костюм.

Потом гортанный, каркающий голос с сильным акцентом сказал:

– Подойди сюда. Сядь. Я тебя не съем. Там, в приемной, нет главного инженера? Такой маленький человек в очках.

– Нет, – ответил я.

Я подошел и сел по другую сторону письменного стола. Диплом и направление я держал в руках; едва я коснулся стула, Мироян перегнулся через стол – и бац! – диплом и направление уже лежали перед ним на столе. И то и другое он прочитал от надписей до подписей, шевеля губами так, будто разбирал по слогам.

– Значит, ты должен был прибыть к нам первого октября, – сказал он. – А сегодня четвертое ноября. Как октябрь иногда затягивается. А, Рамакаев?

– Я ездил домой, – сказал я.

– А если я все брошу и тоже уеду на месяц домой?

По виду Георгию Аршаковичу нельзя было дать и сорока. Лицо его было смуглым и бритым, и голос – резким, сварливым, каркающим. Глаза навыкате смотрели мне и середину груди, потому что уже видели по мне своего подчиненного.