Мимолето (сборник)

Но по неизвестным причинам вся краска, поставленная ему, оказалась темных тонов. Очень темных. На исправление этой ошибки уйдет никак не менее месяца. А если салон не откроется ровно через месяц, если не начнет поступать наличность, то все пойдет к чертям.

И тут меня переключило, прямо как телевизионный канал. Все вокруг стало таким… реальным. Да, да, более реальным, чем все прошлое. Как будто я всю свою жизнь шла к этому. Все подводило меня к этому, и линии судьбы пересекались в одном месте. Я совершила то, что мне в тот момент казалось наиболее подходящим, что просилось в голову и в руки… Я убила! Я совершила убийство!

В тот вечер, поздно возвращаясь домой и слушая медитативный ритм бьющихся о капот капель дождя, в голове моей путались разные мысли.

Сначала я ее не заметила. Какая-то танцовщица из дешевого бара в яркой одежде. Она стояла на обочине и голосовала. Я подъехала к ней и открыла боковое стекло. Платиновые волосы торчали во все стороны.

– Сестренка, – сказала она, – до центра не подбросишь?

– Садись, – я открыла дверь и впустила ее.

Запах табака мгновенно пропитал весь салон.

Когда я тронулась и попыталась прикрыть окно, оказалось, что стеклоподъемники не работают. Слушая ее пустую болтовню о последнем аборте, я достала из бардачка складной ножи им попыталась сковырнуть нужную кнопку с ее стороны, чтобы поднять стекло вручную. И когда она говорила про «большое количество крови», я не выдержала и ударила ее ножом в грудь… А потом… Потом в живот.

Она смотрела на меня большими глазами, в которых пробегала все ее жизнь…

Я выкинула ее, за городом, в обочину. Было темно, и лило как из ведра. «Ненавижу блондинок», – написала я на клочке бумаги, и, обернув это послание в целлофановый пакет, засунула ей под рубашку.

Папа сидел и смотрел телевизор. Он ничего не ел весь день. Поначалу я испугалась за него, точнее за его душевное, психическое состояние. Он сильно сдавал за последнее время, а кроме меня ему некому было помочь.

На следующий день весь город был охвачен паникой. Женщины Содома и Гоморры боялись, особенно, почему-то, брюнетки.

«Старые дуры», – шептала я, когда душила белую болонку одной из них. На ошейник трупа я повесила то же самое послание.

Дохлая собачка была последней каплей.

К отцу стали настойчиво звонить, прося открыть магазин как можно раньше. А ведь эти дуры могли купить краску и в другом магазине.