Вас пригласили

Ваймейн[9 - Ваймейн – небольшая замкнутая народность, обитатели плоскогорья Вайм на юго-западе от Фернских лесов. Объект скоморошьих шуток за якобы буйный дикий нрав и нелюдимость.]! Ваймейн – и возница? Невероятно. Но мне-то что за дело? Главное, чтобы знал дорогу.

– Полез-з-зайте, фиона. А за дорогу не из-звольте волноваться, довез-зу в лучшем виде. Хоз-з-яин раз-зобъяснил. – Я обмерла от неожиданности. Мой ваймейн не только разговаривает, но и на незаданные вопросы отвечает… Как и все здесь, впрочем.

– Как тебя зовут? – Меня накрыло сонным безразличием, и я сама не поняла, отчего я затеяла разговор, устраиваясь в повозке удобнее: путь предстоял неблизкий.

– Деррис, фиона нола, – сказал он и ухмыльнулся.

Я прикусила губу. Деррис[10 - Деррис (устар. ферн.) – «безумный/одержимый»; по имени героя старых песен и сказаний о сумасшедшем юноше, уверовавшем, что он весь – живое горящее пламя любви. Некоторое время это имя было почти повсеместно запрещено Святым Братством Рида.

]! Тень беспокойства захолодила спину. Чего только не болтают об этих ваймейнах… Но у Дерриса на плечах – плащ герцогства Эган. Это обнадеживало.

Прозвенел разбитной клич на дерри, спел кнут, подушки дрогнули, скрипнули колеса, и повозка, раскачиваясь, выехала за ворота, а я начисто пропустила мимо ушей, что невежда-ваймейн разговаривает с лошадьми на высоком наречии.

Закатный свет озарял синий атлас на моих коленях. Кроме дроби копыт да редкого прицокивания Дерриса на козлах, ничто не примешивалось к топленому молоку насупленной вечерней тишины.

Я зябко куталась в подаренный плащ, тщетно пытаясь избавиться от неизбывной горечи… утраты. Хрустальное прозрачное сожаление с неслышным звоном замкнуло меня в своем ларце. Словно невесомый плоский камешек, я соскальзывала в эту глубокую темную печальную воду. Что-то вдруг тоненько треснуло внутри, и по щеке сбежала первая жгучая слеза, а за ней еще… и еще… И не ведала я, что оплакивала.

Долгие, как две бесконечности, годы уйдут на то, чтобы это понять. Мир рябил и дрожал в глазах, и сама я, прижимала руки к сердцу, боясь, что оно сейчас брызнет и разлетится на колючие осколки. Я не заметила, не увидела сквозь подслеповатую слюду тихих своих слез, как окошко в передней стенке приоткрылось, и голос Дерриса без всякого акцента, на чистом деррийском произнес:

– Улыбнитесь, меда Ирма.

Он протягивал мне что-то.