Сборщик душ

Ехал я в третьем вагоне, потому что терпеть не могу запах моклеков. Кстати, о бритвах: представляете, что это, должно быть, за каторга – брить моклеков? Хотя мне говорили, с ними это достаточно сделать один раз за всю жизнь, а потом шкуру смазывают специальным жиром для предотвращения повторного роста. Да, один раз и одновременно с самой бесчеловечной операцией на свете, хотя там для предотвращения повторного роста делать уже ничего не надо. Ха-ха. Интересно, что дикие мамонты весьма по-доброму привечают беглых моклеков – вроде как двоюродных братьев, у которых жизнь не сложилась.

Уж куда лучше, чем мы – своих дальних родственников, скажу я вам.

Так вот, я ехал в третьем вагоне – по собственному, прошу учесть, выбору, а вовсе не из-за нехватки средств, хотя да, вынужден отметить, и стоимость проезда, и комфорт от головы поезда к хвосту стремительно убывают. Как это нередко случается, мы вдруг остановились: сами понимаете, «безостановочная» – это только название. Соседей у меня не было, и, хотя день клонился к вечеру и света категорически не хватало, я вынужденно занимался корректурой – правил гранки, испорченные тупоголовым наборщиком из «Регулшим Трубо-Цвайнд»… ну, вы знаете, эта недавняя история с племянником архимандрита Фульвекского, который пытался… ай, прекратите немедленно!

Я уже говорил, понукать меня не требуется.

Я всего лишь хотел сделать лирическое отступление, совсем короткое. Вы, между прочим, могли узнать кое-что интересное. Так вот, внезапно в купе стало гораздо светлее. Я было подумал, что солнце наконец решило выйти из-за мерзких облаков, угнетавших нас с самого утра, но источник света оказался и меньше размером, и гораздо ближе. Сияние исходило от лица примечательно красивой особы, которая как раз подошла к двери моего купе и теперь глядела сквозь окно внутрь. Очень хорошее, отличное окно; они в Ортаоне умеют делать стекло превосходного качества, никаких тебе пузырьков или искажений. В общем, я видел ее совершенно ясно.

– Молю вас, постойте там минуточку! – возопил я, поскольку свет оказался мне как нельзя более кстати. Гранки были такие путаные и набраны таким мелким шрифтом, что одну сноску я вообще никак не мог прочесть, как ни старался. Дама, однако, проигнорировала просьбу и вместо этого открыла дверь и вступила в купе. К вящей моей досаде она еще и пригасила свет, изливавшийся не только от ее прекрасного лица, но и с каждого дюйма открытой кожи.