Ведомый чайкой

И единственным правдивым ответом на вопрос «Как ты?» (если бы кто-нибудь задал бы ему такой) было бы: «Ужасно…». А ведь ему так хотелось, что бы ответом было: «Замечательно!».

– Никки? – Антон услышал голос, который он определённо уже где-то слышал, но ни за что не смог бы его распознать, как будто бы кто-то давно забытый, но некогда до безумия близкий и важный вновь заговорил с ним. По радио играла Metallica “Whenever i may roam”, окна машины были плотно закрыты. Антон даже не стал оборачиваться, поскольку это было бы совершенно бессмысленно.

Естественно, он моментально переключился, вернулся вновь к хороводу своих мыслей и тщательному анализу своего «плохо», будто бы опасаясь, что не сделай он этого, ему немедленно полегчает. Но этого допускать было никак нельзя! Антон очень хотел ощущать себя плохо, и ни одна живая душа не могла заставить его свернуть с выбранного по его же собственной воли «пути великомученика».

Спустя пару секунд неведомый голос повторил: «Никки, это же я, ты чего?».

Глаза Антона на какую-то долю секунды закрылись, моргая. В этот миг все звуки стихли, всё погрузилось во мрак. Единственное, что осталось из того, что предшествовало закрытию глаз – это гамма плохих эмоций и ощущений, которые преследовали Антона уже долгие годы. Когда он открыл глаза, и они понемногу привыкли к тьме, он различил впереди себя влажную и склизкую скальную породу. Вокруг было сыро и прохладно, неприятно прохладно, и так странно пахло: одновременно терпко-приторно как разлагающийся труп, сыростью и черти знает ещё чем. Откуда-то издалека стали сначала приглушённо, потом всё более отчётливо доноситься тяжёлые, томные стоны, похожие на человеческие. Сознание Антона воспринимало всё, вплоть до мельчайших деталей, а его рациональное немедленно начало со скоростью света генерировать вопросы: «Что произошло?», «Где я?», «Откуда этот запах?» и «Что за голоса я слышу?». На первый вопроса ответа не было; будто бы отрубило память, и как ни пытался Антон воспроизвести предыдущий фрагмент цепочки событий, каким-то образом доставивших его сюда, всё виделось словно в тумане. Густая и вязкая пелена отделяла Антона от чего-то, что предшествовало той реальности, – новой и пугающей, которую тот явственно ощущал теперь. У него совершенно не возникло никакого интереса, как он очутился тут, а всё, что занимало его рассудок – это тошнотворные ощущения, необъяснимая тревога, страх, отчаяние.