Дубровский: по мотивам фильма «Дубровский»

Егоровна, столкнувшаяся с Владимиром на кухне, припала к его груди и хотела было завыть, но сдержалась, чтобы лишний раз не будить Дубровского-старшего.

Владимир прошел в избу. Отец лежал в кровати, вытянув как-то стремительно иссохшие руки поверх ватного одеяла, и не нужно было быть врачом, чтобы понять, как он плох.

Дубровский-младший тихо подошел к кровати. Андрей Гаврилович открыл глаза.

Успел. Успел.

– Папа. Как ты?

– Быстро ты, – ответил Андрей Гаврилович, щурясь.

Владимир опустился на край кровати.

В груди ныло. Отец выглядел так, будто умер уже сутки назад.

Вскоре Дубровский-старший погрузился в некое подобие сна. В избу заглянул врач и поманил Владимира пальцем. Оба вышли на крыльцо и закурили.

– Может, в Москву? – без особой надежды спросил Владимир.

– Да никуда он не поедет, – произнес Кузнецов и покачал головой. Вдруг он уставился куда на дорогу. – А вот и сам пожаловал, – хмыкнул.

Владимир обернулся. По дороге неторопливо полз черный «Хаммер».

– Андрей Гаврилычу это сейчас, как собаке «здрасьте», – вставил свои пять копеек врач.

На лице Кузнецова отразилось нескрываемое отвращение. Владмир хотел спросить, что, собственно, произошло, но решил, что важнее сейчас предупредить отца.

– Пап, – прошептал он, склонившись к отцу. – Там дядя Кирилл… Троекуров приехал…

Андрей Гаврилович вдруг дернулся, точно от судороги, и вытаращил глаза в потолок.

– Выйди, – его голос буквально звенел. – Я сам… Оставь меня с ним…

Владимир с горечью взглянул на отца и послушно удалился.

Кирилл Петрович, тяжело дыша, вскарабкался на крыльцо. Он остановился, чтобы утереть вспотевший лоб, когда полиэтиленовый пакет в его руках лопнул и продукты покатились по грязному снегу. Кряхтя, он скорчился, собрал свертки в охапку и снова пошел наверх.

У ворот, царапая взглядами спину Троекурова, сбились в кучу кистеневцы.

Егоровна, завидев Кирилла Петровича, молча отступила вглубь кухни.

От входной двери до спальни расстояния было метров десять, и за эти двадцать шагов Троекуров, сжимая в руках гостинцы, так и норовившие выскользнуть из его объятий, успел подумать о том, что даже на войне, где они с Дубровским плечом к плечу ни на секунду не забывали о том, что могут и не дожить до завтрашнего утра, ему не было так страшно. Это был не отчаянный страх, неизменно ассоциировавшийся у Троекурова с войной, а иной, доселе незнакомый.