Каждый охотник (сборник)

Слушать и слышать то, что они говорят, что не говорят, и что не хотят сказать. И ни словом, ни жестом не давать понять, что ты слышишь больше, чем тебе разрешено. И всегда помнить, каким было вот это рыдающее существо, да-да, то самое, которое уже умеет курить, и способно говорить гадости, и делать гадости, и способно обидеть смертельно, и испортить жизнь кому угодно, в первую очередь самой себе, всегда помнить, каким оно было лет пятнадцать назад. Как оно ело кашу с ложечки, как сосало мамкину грудь, как играло с собственными пальчиками, а потом радовалось игрушке, книжке, платью…

Я наклоняюсь и тыкаюсь носом в ямочку на шее.

Целую. Прижимаюсь колючей щекой. Ксюха поворачивается, обнимает меня, прижимается, сильно прижимается, так, словно хочет забраться внутрь меня и начинает понемногу успокаиваться. И я обнимаю ее и глажу. Поддерживаю. Держу. Держу на весу.

Уже ночью, когда на небо выкатывает луна, Ксюха успокаивается  окончательно. Завертывается в одеяло, садится рядом, кладет голову мне на плечо.

Говорит тихо.

– У тебя мамка первая?

– Нет.

– А ты у нее?

– Спроси у мамки.

– А ты никогда не жалел, что вот с теми, кто был у тебя до мамки. Ну, что не вышло? А?

– Понимаешь, до мамки у меня не было ничего… серьезного.

– А что такое "серьезное"?

– Это когда глубже, чем просто так. Глубже. Когда под кожу. Внутрь. Понимаешь?

– А если все под кожу? Как отличить?

– Не знаю.

– Как ты отличил?

– Что?

– Что мамка та самая?

– Никак.

Разве она та самая? Разве вообще была в моей жизни та самая?

– Так чего же? – Ксюха чуть отстраняется.

 – На удачу?

– Не знаю.

Я ведь правда не знаю.

– А глупый вопрос?

– Валяй.

– Если бы снова, ну, на двадцать лет назад?

– Все так же.

– Почему?

Спросила так, словно ждала другого ответа.

– Потому что у меня есть вы. И мне нужны именно вы. Все. До единой. Поэтому никаких двадцать лет назад. Пусть все остается как есть.

– А мамка?

– А что мамка? – переспрашиваю я.

– Знаешь, – она вдруг ложится мне на колени грудью. – Вот Марк хороший вроде. Но он старый. Нет, ты не старый. А Марк старый. Ну, не сопи. Он младше тебя лет на десять. Ну и старше меня лет на двенадцать или тринадцать. Но он тусклый. Нет, так-то яркий, даже очень. И где надо горячий. Ну, не бери в голову, я же уже не маленькая девочка. Я давно не маленькая девочка. Но он тусклый, понимаешь? Ну, остывший. Как чай. Его можно разогреть до кипятка.