Льется с кленов листьев медь

Выходит тогда, недоработка…

Человек. Ну, правильно-правильно, продолжай.

Ваня. (Смутившись). Нет, вы поняли, вы лучше скажите.

Человек. Выходит, что недоработки не может не быть, и рано или поздно она обнаружится.

Ваня. Здорово! Нет, я в том смысле, что вы здорово объяснили, мысль тут очень глубокая.

Человек. (Пренебрежительно). Ну, не из самых глубоких.

Человек вытягивает ноги, закидывает голову…

В Петербурге было много красивых женщин, Ваня. Однако красота в привычном для нас виде есть ни что иное как привлекательность.

(Смотрит на Ваню, тот не очень уверенно кивает). Привлекательность – субъективное впечатление, поэтому разных мужчин тянет к разным женщинам… а?

Ваня кивает более уверенно.

Но Наталья Гончарова была идеальным произведеньем. Значит, тем, что не может существовать на земле, потому что материя всегда огрубляет идею. … «Всегда», «Никогда» – их не бывает. «Всегда» вдруг сбивается с твердой поступи, «Никогда» замечает, что неприступный рубеж оказался с изъяном, видит щелку, куда скользнуть… Однако же я отвлекся – раздумья уводят от главного.

Так вот – многие вздрагивали, когда видели Гончарову в первый раз… да и не только в первый. А женщины, тот редкий случай в истории, ей не завидовали.

Ваня. Как это сказать, из-за слишком сильной разницы?

Человек. Именно, в самую точку.

Ваня. А как у нее… ну, было что-нибудь с Жоржем?

Человек. Нет. Она мужу изменить не могла. По религиозным своим убеждениям, во-первых.

Да и что бы эта связь ей давала? Она Жоржа любила, а физической связью – да воровскою еще – любовь удовлетворить нельзя. Понимаешь?

Ваня. М-м…

Человек. Любовь – она повыше. Вот и жила так, стиснутая религиозной моралью и горечью от невозможности любить любимого человека.

Ваня. Мне показалось, он человек занимательный.

Человек. Жорж?

Ваня. Да. Сказал: надо превзойти себя, чтобы стать самим собой. Похоже, вроде, как тренеры у нас говорили – преодолеть себя?

Человек.

Нет, Ваня, похоже, но вовсе не то.

В лунном сиянье снег серебрится,

Вдоль по дороге троечка мчится.

Его выслали, он писал приемному отцу Геккерену как ехал в открытых санях, держал под шинелью простреленную болевшую руку и смотрел на бедное звездами ночное небо России. И что под ним, наверно, вообще не положено быть человеческому счастью.

Динь-динь-динь, динь-динь-динь —

Колокольчик звенит,

Этот звук, этот звон

О любви говорит.