Апокриф

Конечно, некоторые злонамеренные скептики не без сарказма утверждали, что если бы во время операции спецназа Репт попытался хотя бы только достать оружие (надо сказать, что у него действительно имелся пневматический пистолет), из него тут же сделали бы дуршлаг. Не говоря о том, что, останься он после этого в живых, судья, решавший вопрос об аресте, вряд ли отпустил бы его под залог.

С этим самым залогом тоже не все было чисто, но даже это не слишком красивое пятно на своих белых одеждах Репт со временем смог прикрыть вполне симпатичной аппликацией.

Как известно, крайне снисходительное по отношению к Репту решение суда стало результатом его позиции на процессе. «Трижды отрекся», как говорили злые языки. Во-первых, он заявил, что оказался на нашем собрании, можно сказать, случайно и лишь затем, чтобы заявить о разрыве с Острихсом. Во-вторых, пояснил, что хотя и не устоял, как и многие другие, перед волшебным обаянием личности Острихса, тем не менее никогда не был согласен с его нападками, хотя бы и чисто философскими, на государство.

В-третьих, публично признал, что деятельность Острихса объективно вредна для страны, так как искажает реальную картину электоральных предпочтений и может способствовать приходу к власти экстремистских движений. Все это чрезвычайно устраивало власти, и, видимо, поэтому Репта не арестовали вместе с Острихсом и другими, а выпустили под залог. Острихс наблюдал все это без малейшего удивления и без тени осуждения. И уж тем более не опровергал Репта.

Репт впоследствии выдвинул версию (которая ныне играет роль истины), что именно Острихс в строго конфиденциальной обстановке предложил ему подобный образ действий в случае ареста и привлечения к суду. При этом Репт излагал довольно логичную историю: дескать, Острихс, неоднократно предупреждаемый с разных сторон о явно назревающих репрессивных акциях со стороны властей, был озабочен тем, как быть в случае его изоляции от общества или даже убийства. Нужно было каким-нибудь образом вывести из-под удара верного соратника, чтобы тот мог продолжить начатое, оставаясь на воле.

Вот, вроде бы, и был предложен Репту такой жертвенный путь – рискуя собственной честью и добрым именем во имя общего дела, отречься от Острихса и от всех нас.

Но это, так сказать, на вынос.

Уж мы-то в нашем узком кругу точно знали, что никакого «начатого» и требовавшего продолжения «дела» за Острихсом не числилось. Он был созерцателем, а никак не деятелем.