Ваша жизнь больше не прекрасна

Да.

Тут я заметил, что в стороне, на покрытом гарью сугробике, стоит группа поменьше, и парень в офицерском бушлате записывает что-то на бумажке. Я двинул к ним.

– Есть варианты? – спросил я, заглядывая через чье-то плечо, вставая на цыпочки и чуть-чуть подпрыгивая.

– Варианты всегда есть, – ответил тот, не поднимая на меня взгляда.

– Подождите, мужчина, – запротестовала вдруг женщина с молодой сединой и почему-то с рюкзаком за плечами. – Вы ведь только подошли. А осталось всего два места. – Я подумал, что и при жизни она пребывала всегда в состоянии ажиотажа и нервной соревновательности, поводов для которой у нас не надо искать.

И при этом руководило ею конечно высшее, быть может, еще комсомольское чувство справедливости.

– Я вообще с ночи стою. Почему сразу не сказали? – подбежала, оскальзываясь, дама. Вуальку, по такому случаю, она засадила на шляпу, и черные проталины ее глаз заставили вздрогнуть даже этих, не самых счастливых на сегодняшний день людей. – А я уже больше не могу.

Каждую ночь он приходит ко мне и просит еды. Мама, говорит, ну что, тебе жалко?

– Вы о ком?

– Сын. Он в Чечне погиб. А гроб раскрыть не разрешили. Я хочу к нему. У меня уже приготовлено всё его любимое. Он поест и успокоится.

– И обратно – очередь. Совсем довели страну, – это разночинец. К сугробу все же потянулся и он.

– Я записываюсь, – решительно сказала дама, растирая по лицу слезы, как будто это был дождь.

– Да погодите вы! – снова женщина, которую очень молодила седина.

 – Уж если по справедливости, то места надо отдать этим вот старичкам.

– Пусть в Смольный ходят без очереди, – выпалил кто-то горохом.

– Да уж, ветеранов теперь и в магазинах не пропускают, – вздохнула дама, и было непонятно, кому она в этом случае сочувствует.

– Вы-то чего так на тот свет торопитесь? – сказал разночинец. Говорил он, не открывая рта, из чего явствовало, что при жизни у него не было ни времени, ни денег на дантиста. – Молодая, красивая. Накормить она хочет. Это же смешно!

– Хам! – дама неожиданно смутилась, и вокруг ее носа отчетливо проявился белый треугольник.

– Сколько? – спросил между тем разночинец.

– Десять, – ответил офицер. – Дальше не знаю, это уже не со мной.

– Десять? Это балл!

– Кому дорого, есть фирма «Последний срок». Идите туда.

– Я была, – сказала дама, снова опустив на лицо вуаль. – Там хорошо. Живая музыка и все такое. Батюшки молодые. После кремации белую голубку из преисподней выпускают.