Великолепная десятка: Сборник современной прозы и поэзии

Сядь на матрац и слушай,

как за закрытой дверью молчат драконы,

как за закрытой дверью хрипит полковник

(без переписки), как за закрытой дверью

воет река в безумие, а монашки

веру стирают в желчи офелий белых,

лилиеносных…

Слушай, салага, слушай!

Будь, как старик с верблюдом у белой башни,

будь, как старик с клюкою у белой марли,

будь, как загробный сон, – и зовёт, и пусто…

Будь здесь, а там – не будь: там, как вошь, раздавят…

Место, где стены шершавы, и трогать – больно:

словно личинку бога… нет-нет – как будто

склизких и шерстяных переспевших кукол,

гусениц жирных, налёт с языка моллюска,

кости зачахших тут дуриков, или крошку

игл…

Но смотри, дурашка, – какие звёзды

в этом яру!

В этой яме.

В пенатах боли,

лунной тоски и лимонной слезы на вздохах.

В той, что на П… – для гипюровых сумасшедших,

тех, что приходят в дождь вопреки прогнозам,

тех, что уходят в дождь, вопреки надеждам,

в место, где птицы светятся чем-то вечным,

а на земле исчезает на вечность свет…

Шершью

Зажигается свет – словно узкая лента бикини

меж загара от солнца, закала от ржавчины стали

и желтинки психозной на теле грустящей планеты…

Наблюдатель печали, вот – фильм.

Вот – безадресный домик.

Вот – окно, в темноту говорящее вслух о потере

черепашки Тепло.

Вот – стакан, что осушен, как топи

притрущобных болот.

Вот и профиль на сгорбленной шторе,

что, как скальп, развевается.

И порастрёпанный звук…

Это усики времени – шершшшшью – шуршат по бумаге,

будто бабочка – в лампочке из лепестков незабудок,

в одинокой каюте склерозной (от боли) путаны,

продававшей свой свет, как цукини – на площади Рынок

(и следы от исчадий, вбирающих злыми губами

этот свет, вместе с маслом желальным и дохлым салатом,

оставались на коже, как след от бельишка пытальный

на потрёпанных бёдрах и кремовых терпких заплатах

на укусах москитов)…

В соломинку серую память

тянут белые псы (что туманом предутренним плачут),

тянут жёлтую память в соломинку томные барсы

в клетке хилой грудины, и тянут в соломинку двери

(как шакалы) ушедшую падаль…

А в комнату тихо

опадают на пол сухоцветия звёздочных маков,

и круженье земли опадает, как кружево листьев

в предосенний вспотевший от страсти непрошенной шторм…

Будто усики времени – бабочки в лампочках треплют

обгоревшей мечтой.