Внучка, Жук и Марианна (сборник)

– Катюша, внученька, приехала все-таки, – прошелестела бабушка. – Ну, обними меня…

Катя подошла, обхватила невесомое облачко, в которое превратилась бабушка.

– Ты что же, не ешь совсем, да? – сдерживая слезы, сказала она сердито. – Я вот тебя буду ругать, разве так можно?

– Не шуми, я ем, ем, – слабо улыбнулась бабушка. – Только не в коня теперь корм…

– Ничего она не ест, – наябедничала Марианна. – Молока попьет, и все. А суп только нам с Жуком варит.

Она неслышно вспрыгнула на постель, плюхнулась на ноги бабушки, занимая свое законное место и намекая Кате, кто в доме хозяйка.

Но Кате было не до выяснения отношений, она старалась не заплакать, потому что видела: бабушка в телеграмме ничего не преувеличила. Жизни в ней и впрямь осталось чуть-чуть.

– Знаешь что, я сейчас чаю свежего заварю, будем чай с сушками пить, я привезла, и заварки хорошей, – весело проговорила она. – И пряники твои любимые, мятные. И я тебе все-все расскажу… Ты встанешь или сюда принести?

– Встану-встану, – грустно усмехнулась бабушка.

 – Я встаю, ты не бойся, это я так, полежать решила после обеда.

Сил у бабушки хватило на две чашки чаю и полчаса разговора. Она виновато покачала головой: «Пойду лягу, устала…» Катя проводила ее в постель, подоткнула одеяло, подождала, пока бабушка уснула – дыхания было совсем не слышно. Потом убежала в сад и долго, отчаянно плакала, подвывая и сморкаясь.

Бабушку она помнила столько, сколько саму себя. Маленькой жила у нее по полгода, когда мама и отец уезжали в экспедиции. Бабушка читала ей сказки, рисовала кукол, которых можно было вырезать из картона и потом придумывать им разные бумажные наряды. Бабушка мастерила ей карнавальные костюмы на елку, выслушивала школьные новости, помогала разобраться в сложных взаимоотношениях с одноклассниками и учителями. И первые советы о том, как вести себя с мальчиками, ей тоже давала не мама, а бабушка…

Бабушка сохранила совершенно семейное, родственное отношение к классикам литературы.

Когда Катя стала большая и умная, она хихикала над тем, как самозабвенно бабушка любила Пушкина и гордилась им, будто он был ее лучшим учеником. Лермонтова она жалела за печальное детство и несносный характер. Перед Толстым благоговела, как перед иконой, а Достоевского побаивалась и говорила о нем шепотом.