Узкие врата

Через неделю после их первого случайного знакомства на кухне – он просто открыл холодильник, откромсал толстый кусок краковской колбасы и мрачно перемолол жерновами скул, – Нелли вынесла приговор:

– Ты ему нравишься! А ведь он всегда презирал моих балетных, обзывал их «венскими стульями». Ужас, правда?!

Мучительно было отнестись к известию с равнодушной иронией, но ведь именно так полагается девушке, не так ли? Сама Нелли походя приучала к снисходительности касаемо вопросов пола. Любовь, романы, брак – все это необходимые, но недостаточные для полноты жизни ритуалы, и вообще дело десятое… Нелли переусердствовала в воспитании – Инга и так слыла недотрогой и чистоплюйкой.

Жестокие подростки путают высокомерие и нелюдимость, проткнуть хрупкий защитный панцирь им ничего не стоило. От матушки Инге достался чертов надменный поворот головы, но, видит бог, никакой надменности, одно лишь тщательно скрываемое, оголтелое, всеядное желание понравиться первым встречным-поперечным, и улыбка от этого напряжения – как судорога, как гримаса трусливой собаки. Она себе, конечно, не нравилась в восемнадцать лет, она не в дамки метила, – в пешки…

Спустя годы Нелли признавалась, что вынужденно обошла ту любовь деликатным молчанием. «Молчанием со значением», – горестно продолжала про себя Инга. Она знала, что Нелли, родная строгая Нелли, все-таки желала сыну лучшей партии, хотя потом будет прикрываться эвфемистической сентенцией о том, что не желала превращать дочь в сноху, ведь Инга ей как дочь…

Нет, милая, ты уберегала сына от балерины, а балерину – от прерванной трагической фабулы, ты играла в подмастерье судьбы, ведь что с того, если бы сыграли банальную свадьбу и Инга впервые в жизни прыгнула бы за пазуху Христу, бездомный котенок обрел бы место на коврике у горячего камина! На той бидермейеровской ноте сказки обычно и кончаются, но в них ни слова о славе, а слава хиреет в мещанском покое, она пока что едва раскочегарилась, надо было ловить волну и делать имя – русскими, английскими и какими угодно буквами.

Инга помнила, как жадно налились зрачки дорогой учительницы на выпускном спектакле. Инга танцевала в «Лебедином», триумф! Черный грим стекал в глаз, не больно, потому что Нелли шептала:

– Мы с тобой сделаем весь мир!

Но смущенное ликование происходило не от готового к завоеванию мира, а потому, что после спектакля Инга ехала не к общажной койке, а туда, где Игорь отмывает чумазые руки. Тоже своеобразный грим: Игорь – автомеханик.