Где сходятся ветки

Все-таки я и в дереве, и в станках разбираюсь, могу честно сказать, лучше почти всех на предприятии. И помочь меня неоднократно просили, если рама из строя выйдет. И метик сквозь ствол я определю, и с морозобоинами справлюсь, и свилеватость красиво обстрогать умею.

Позже, задумавшись, осознал, что рамщик, объективно говоря, профессия низкой категории, специалистов вокруг безработных много.

В результате сговорились на неделю отсутствия, не больше.

Настя помогла купить билет. Дала из своих денег пятнадцать тысяч.

Вера Игоревна испекла пирожков в дорожку. Мы с Митей по душам побалакали, пока мячом об стенку долбили. «Чего, отец, новую бабу завел?» – «Мить, соображай, что говоришь». – «А чего тогда? Чем тебе с нами плохо?» – «Я ж не навсегда ухожу. Просто надо понять, кем я до отключки был». Митька мяч за коробку запулил, домой убежал. Так толком и не попрощались: переходный возраст. А шурин в день отъезда пошутил: «В Москве не дай надругаться над своей невинностью», как будто тоже обо всем догадывался.

До вокзала ехали с Настей и Петром Ефимовичем в его «Ниве». Он провел подробный инструктаж, как вести себя, – не связываться с таксистами и носильщиками, опасаться милиции, постараться ни о чем никого не просить и никому не верить. Для постоя рекомендовал гостиницу «Юность», где сам жил около сорока лет назад.

Я пообещал, что буду звонить в случае чего.

Когда поезд тронулся и родные поплыли назад, показалось, что Насте стало нехорошо – Петр Ефимович приобнял ее, она закрыла лицо руками.

Как заметил это, сразу испытал головокружение. Не люблю, когда она плачет. Выбежал бы, кабы мог.

В мои планы входило обратиться в Ветеринарную академию, попытаться восстановить интересы, круг общения, выяснить, как меня воспринимали окружающие. Был ли я достойным членом общества или человеком средней паршивости, гнилым изнутри. Втайне надеялся выйти на Марию и задать ей тревожившие вопросы. Надежды глупые – человека без фамилии и телефонного номера и в Архангельске не сыскать, не то, что в Москве.

Под стук колес обо многом передумал. Раньше просто хотел прожить жизнь. Нравилось повторение раз заведенного ритуала. Точно знал, что ничего, по сути, не может измениться. С телевизионных экранов талдычат: мечтай, надейся, стремись. А я не думаю, что соль в этом. Нет жизни, которая была бы хуже другой. Смысл не в суете, мечтах и переменах, а в том, чтобы прожить свою личную судьбу. Так я себе это представлял и ясно видел.