Мир Дженнифер

Платон поводил глазами по серым стенам небольшого чистенького помещения с четырьмя койко-местами. Сперва он увидел раковину, побитый по краям столик и две прикрученные к полу жестяные скамейки. Затем посмотрел на дверь. Как и полагается в тюрьме, дверь была без ручек и с глазком для наружного наблюдения по центру, а вместо окна напротив двери зияло отверстие, из которого, к счастью, дул прохладный ветер, разбавляя неприятный запах нафталина.

Постепенно Платон стал вспоминать последние события, которые сейчас казались ему обрывками кошмарного сна, фантасмагорией, галлюцинацией, чем угодно, но только не настоящей реальностью.

Эти правильные ответы ожившей Дженнифер, путешествие во времени, общение с Кэрол, таинственное сияние ее жемчуга в полумраке ресторана «Кинг-Кросс», подписанный им контракт, холод ночи (кто бы мог подумать!) двадцать первого апреля две тысячи первого года, все эти люди из прошлого, идущие по улицам, шум Садового кольца, полет в темноте, крушение контейнера, Марс с острыми, как бритва, камнями, пылью и песком, Марат с его скупыми объяснениями и грубостью, длинные подземные тоннели, изматывающий до смерти бег, фляжка с энергетиком, Котел, наконец, этот коллапсирующий гигантский шар и невероятно красивая, но давно им позабытая Катя Белозерова – первая настоящая любовь его беспечной студенческой юности.

– Это не сон, – заключил вслух Платон.

Дед хохотнул и снова зашелся кашлем. Добрый толстяк поспешил ответить:

– Увы, нет! Не сон.

 – Он моргнул два раза и протянул Платону свою пухлую руку. – Я Шура! – бодро представился он.

– Платон. – Платон пожал руку Шуре.

– А это Петрович, он староста. – Шура с уважением посмотрел на Петровича, который тоже протянул Платону свою сухую руку.

– За что ж тебя так стукнули-то? – В голосе Петровича слышались нотки сострадания, но в глазах читалось: «Кто же ты такой, сынок?»

Платон пожал плечами.

– За побег, наверное.

Глаза Шуры округлились от изумления, отчего толстяк стал походить на пряничного человечка.

– Ты сбежал? – спросил он шепотом, отчего Петрович почему-то нахмурился. – Не может быть!

Платон про себя решил, что лучше он будет притворяться и поддерживать беседу, чем задавать неуместные для окружающих вопросы. «Мне нужна точка равновесия», – думал он, разглядывая своих новоиспеченных знакомых. Неплохой точкой опоры для Платона оказалась Катя. «Если она в этом мире и помнит меня, то не все так плохо.