Мир Дженнифер

Внезапно по воздуху прошла дрожь – Платон стал раздваиваться и отстраняться. Теперь он наблюдал все это действо как бы со стороны, ступая следом. Платон никак не мог ожидать, что будет испытывать такое количество эмоций – настолько Катя казалась ему очаровательной и желанной в своей этой детской отчаянной злости к его бессердечию и заиндевевшему эгоизму. Разделившись, Платон старался понять, на что конкретно она так сетует. Чем он мог так сильно ее расстроить? Чем?

– Я не виновата, – говорила Катя, – не виновата, что ты так озабочен этим, ею!

«Ею?» – прошептал Платон.

– Я не могу больше так жить! – продолжала распаляться Катя. – Я не могу… понимаешь, не могу я постоянно ждать!

Катя попыталась уйти в сторону, но двойник успел удержать ее за локоть.

– Катя, – настойчиво сказал он, – я должен закончить начатое, понимаешь? Я просто не могу все взять и бросить! Не могу! Да не в силах я! Послушай, Катя. Катя! Это так важно для меня. Ну ты же знаешь сама! Катя!

Платон понял, что Катя заплакала.

Все трое они быстро пересекли каменистую дорогу, по которой сейчас вереницей ползли горбатые грузовики, похожие на огромных оранжевых букашек. Место, в которое они попали, вероятно под воздействием сновидения, сильно изменилось. И все же это был сад «Эрмитаж», тот самый его любимый «Эрмитаж», где он часто устраивал утренние прогулки, чтобы на свежую голову спокойно поразмышлять о Дженнифер. Тут он ее, кстати говоря, и задумал. Сидя вон под той липкой в точно такой же жаркий воскресный день.

– Плат, ты не прав! Я всегда тебя понимала, и я знаю, как много ты потратил времени и сил на нее, но ты не можешь подчинить ей всю свою жизнь! Не оставить места для нас. А как же я, Плат? А как же мы?!

Двойник в ответ что-то бурчал себе под нос. «Какой же он говнюк!» – восклицал про себя Платон, ступая за парой. Ему стало очень жаль Катю. «Почему он ее так изводит?» – возмущался Платон, не понимая, как ему исправить дело и изменить течение этого драматичного диалога.

– Плат, ты все свободное время проводишь с ней, мы даже никуда не ходим, – продолжала сетовать Катя, – все наши друзья давно перестали с нами общаться. Даже Кирсановы.

– А что Кирсановы? Я не обязан им постоянно звонить! – проворчал двойник.

– Никому ты ничего не обязан, ты просто закрылся в своем коконе и не хочешь из него вылезать, ты стал необщительным, замкнутым, отрешенным.