Мир Дженнифер

 – Ну ладно… ладно… допустим, это сегодня. Но что-то затянулся этот день…

– Простите, вы что-то сказали? – Женщина наклонилась через стойку, да так сильно, что ее пышный бюст соблазнительно выехал навстречу Платону.

– Нет, нет… Ничего, ничего… – пробормотал он и скорее отвернулся, чтобы не смущать себя и окружающих, коих в беседке собралось уже несколько человек.

Платон рассеяно посмотрел, куда лучше сесть, а когда все-таки определился, кто-то негромко позвал его по имени.

– Платон Викторович!

Платон обернулся.

– Платон Викторович, идите сюда!

Платон увидел сидящего в самом далеком углу беседки незнакомого мужчину. На его столике стоял бокал ситро и лежала раскрытая газета «Правда».

– Садитесь, пожалуйста! – Мужчина привстал и с любезностью джентльмена показал на плетеный стульчик, пустовавший напротив.

– Это драцена? – спросил Платон.

– Извините?

Платон указал на дерево в горшке, стоящее рядом.

– Вот это… драцена?

Мужчина повернулся, чтобы посмотреть, куда именно показывает Платон.

– Ах, это! Думаю, да… Скорее всего, так и есть, – ответил мужчина, но все же задумался.

– Это драцена! – заключил Платон и сел напротив. – Чего вы от меня хотите?

– Платон Викторович, позвольте для начала представиться. Меня зовут Джон Доу!

Джон ловко снял белую перчатку и протянул потемневшую от сильного загара руку. Платону его рука показалась ненастоящей, настолько она была гладкой и прохладной.

– Что вы от меня хотите, мистер Доу? – повторил свой вопрос Платон и стал рассматривать вежливого господина.

Джон Доу был одет в льняной костюм, какой обычно любят носить летом деловые мужчины. На запястье из-под кремовой рубашки застенчиво выглядывали золотые часы. Доу был без галстука, его смуглое лицо казалось чересчур дружелюбным.

– Прежде всего, хочу подчеркнуть, что вы не совсем спите.

– Не сплю? – удивился Платон. – С чего вы решили, что я так думаю?

– Платон, вы только что попали на Марс. Вас допрашивали, и вы им почти что ничего не рассказали про Маму.

Платон вспомнил огромного страшного врача, медицинских братьев и хмурого майора, стоящего у него за спиной. Платон вспомнил и наручники, и пластырь на лбу, и Петровича с добродушным толстяком Шуркой. Пестрая вереница необычных воспоминаний привела его обратно к последним событиям, и да, Платон осознал, что скорее спит, нежели бодрствует. Не может же он видеть наяву, как его двойник ругается с Катей.