Мир Дженнифер

Малыш (иначе его назвать было сложно) кивнул в ответ и принялся уплетать кашу, как будто вспомнил, что она у него есть. Если у других тарелка была в районе пупка, то у малыша она лежала чуть ли не под самым носом. «Бедолага», – подумал Платон и посмотрел на свою порцию; поморщился, поводил пластмассовой ложкой и с осторожностью поднес ее к носу. Запах шел жуткий. Платон сперва боязливо коснулся ложки кончиком языка, но, ничего не почувствовав, набрался смелости и опустил ложку в рот. Каша оказалась вполне нормальной.

Вкус напоминал курагу. «Платончик, курага хороша для твоего сердечка!» – часто повторяла в детстве мама. «Боже ты мой, где же мои родители в этом дурдоме? Где моя сестра?» Платон впервые вспомнил о родных, и ему стало страшно за них.

– Ешь!

Платон повернулся в сторону говорящего. Это был Петрович.

– Ешь чертову кашу! У нас день кораллов! Нам нужны коралловые нашивки! Ты в отряде. Смотри, просрем кораллы – виноватым будешь ты!

Платон решил не перечить и послушаться сварливого деда, поэтому он принялся есть свою порцию каши проворнее.

Вскоре возникло чувство быстрого насыщения и нечто очень похожее на то, что Платон испытывал, когда отпивал из фляжки Марата. Появилась радость легкости. Он ел и чувствовал, что парит над стулом, – так вдруг стало хорошо. Вскоре Платон понял, что запах больше не тревожил, наоборот, он ему очень нравился.

– Что у тебя там?

Платон вопросительно посмотрел на Шурика.

– Не понял.

– Что на дне? Рисунок какой?

Платон взял тарелку и показал Шуре.

– А ты чего же не доел-то?! – возмутился он.

– Хочешь – доедай, а мне хватит, – постарался как можно безразличней ответить Платон.

Шура вмиг очистил тарелку.

– Ого, глянь, Петрович, у новенького скарабей!

Петрович взял тарелку, чмокнул губами и, ничего не сказав, вернул ее обратно.

– Скарабей – это добрый знак, – сказал Шура, разглядывая аппликацию.

– Ну а у тебя что? – спросил Платон, чтобы поддержать добряка.

– Сегодня ничего, – вздохнул Шурик, – а вот вчера была роза.

Темно-алая. На толстом стебельке. Такие когда-то дарили женщинам, говорят. Ты помнишь?

Платон посмотрел на Шуру, как смотрят на умственно отсталых детей – с жалостью и умилением, а когда он открыл рот, чтобы ответить, – загудела знакомая сирена. Заключенные стали подниматься и самостоятельно выстраиваться в длинные колонны, чтобы попасть теперь в противоположную от входа часть зала. Платону пришлось ждать минут двадцать, прежде чем очередь дошла и до них.