Шолох. Тень разрастается

Я грустно улыбнулась:

– Это ты на него шапку с шарфом нацепила?

– Ага, – согласилась Кад. – Мне так…

– …Спокойнее. Понимаю.

Мчащаяся села в кресло-качалку глубокого вишневого цвета. Под ним были беспорядочно раскиданы газеты и журналы, преимущественно воскресные, развлекательного характера. Между ними высилась пирамида берестяных стаканчиков из лавки госпожи Пионии.

На тумбочке лежала стопка бумаг, освобожденная от бечевы, валявшейся тут же. «Доронах», – успела прочитать я до того, как Кадия быстро накрыла стопку пледом.

Стоило Кадии поудобнее устроиться в кресле, как на нее с размаху запрыгнул Снежок. Волк слегка потоптался по подруге – она не возмущалась – и свернулся у нее на коленях калачиком. Ну как калачиком… Только голова Мчащейся сверху и торчала.

Я нагнулась к Дахху. Мне показалось, что он не дышит. Я прижалась ухом к груди друга, но биение сердца было столь слабым, столь далеким, что скорее забирало надежду, нежели дарило ее. Я поспешно проглотила комок в горле.

– Ты читала «Доронах»? – спросила я Кадию.

– Да.

– Весь?

– Все, что есть.

– И как тебе?

– Смутно. Какие-то обрывки, много вопросительных знаков на полях. Но, – Кад потупила взгляд, – но ведь это он написал, Тинави.

– То есть тебе понравилось.

– А сама-то как думаешь? – Кад беззлобно огрызнулась.

Я присела на край больничной кровати боком, чтобы Кадия не видела мое лицо.

…Унни. Привет. Возможно, я нехило злоупотребляю, но, если так, ты забери что-нибудь у меня – что хочешь, вообще что угодно, хоть душу, хоть жизнь сотри – только сейчас, пожалуйста, любой ценой, давай сделаем это, ладно?

Мой внутренний монолог был очень долгим.

И слишком искренним – сюда его не пропустит моя цензура. Закончив призыв, я ущипнула Дахху за кончик носа: не только чтобы направить предполагаемое колдовство, но чтобы сбавить накал прозвучавшей молитвы.

Дурацкий это рефлекс, конечно. И дурацкая я.

Ненавижу тот факт, что я стесняюсь даже думать о том, что по-настоящему важно, предпочитая прятать все личное за пустой болтовней и бытом, ворчанием, тишиной.

Упрямо выбираю образ приземленного параноика, настолько не хочу показаться слишком искренней, увлеченной или ранимой. Да и кому показаться-то? Вечности? Близким? Если следовать логике, я сомневаюсь, что они одобряют такую подмену.

– Дурацкий рефлекс, говорю же.

– Что ты там делаешь? – подозрительно спросила Кадия из кресла.

– Я… – начала было я, но запнулась.

Потому что Дахху оживал.