Аптерос

От неё ждали, что в это мгновение весь её мир обрушится, но беда была в том, что мир уже был обрушен и на его месте зияла пустота.

Позже она слышала это имя лишь в ничего не значащих вздохах о прошлом и в ответе одного из знавших её прежнюю на вопрос об её таинственном спутнике из самого целого воспоминания: «Может быть, это был..?» Может быть. Но всё равно всё уже было потеряно.

Сосняк она вспомнила случайно. Прежде драконесса не осознавала, что он был в этом чудесном отрывке из её прошлого, будто бы и зная, что лес был частью её мыслей в тот момент, но совсем не принимая его во внимание.

– Здесь был лес, – однажды заметила она, спустившись со склона. – Сосновый.

– Верно, – удивился в ответ Бенне. Велмара широко раскрыла глаза, у неё даже дыхание сбилось от восторга: воспоминание! Ещё можно что-то исправить, вспомнить что-то важное из того, кем она была!

– Где этот лес? Я хочу вернуться!

– Сгорел, – мрачно хмыкнул дракон. – Замра болтал, что летом пожары – обычное дело, просто теперь это дошло и до нас.

А я не верю. И кто поверит? За ночь до этого здесь проходили люди – не сомневайся, их вина.

Оставшийся ниже по склону лес был слишком древним, чужим. Тёмная чащоба. И так Велмара потеряла веру, что ей повезёт возвратить этот день.

Всё было во тьме её рабства. Замра говорил, что тогда её дух сдался, потому что борьба обернулась бы смертью. Воспоминания о свободе слишком её ранили, побуждали рваться наружу, на волю, к свету – и тогда разум избавился от них, чтобы сохранить ей жизнь.

Остались одни только потёмки заточения и последовавшее освобождение, ничего в её душе не шевельнувшее, ведь того, что приносило бы ей не тающую после пробуждения радость, не осталось. Сородичи были мерзкими, собственное искалеченное тело – ещё противнее, зима, лето, горы, равнина – одинаковое презрение. Так стало не сразу, но стало. Велмара честно пыталась сначала быть той, кем была раньше, потом – принять себя и быть принятой другими такой, какой она стала. Нет, черно. Даже не тьма, полная мрачного достоинства и горькой романтики, заполонила её жизнь – бесцветные потёмки.

На её шкуре много шрамов – она не помнит, откуда они взялись. К ней подходили когда-то ей близкие (близкие ли?), говорили добрые слова, утешали, а ей хотелось в ужасе отпрянуть, оскалиться, умолять не лезть ей в душу. Это были какие-то незнакомцы, не привыкшие к её приобретенным в рабстве страхам и ничуть с ними не считавшиеся. Страхов было много.