Privatизерша

В прохладной комнате для переодевания, проще – в раздевалке, она без слов легла на застеленную простыней скамью и раздвинула ноги…

Артур недолго оставался один. Минут двадцать, а именно столько, по его мнению, должен был длиться перерыв в разговоре, ради которого он и прибыл, Артур рассчитывал просидеть в уборной и немного прийти в себя после выпивки. Виски было настоящим. Било в голову и ноги без лишних прелюдий. И держалось в желудке не в пример армянскому коньяку – не просилось наружу и не точило, как наждаком, глотку.

Но не прошло и трех минут, как в туалет, мягко ступая, вошла та, которая весь вечер смотрела на него, не отрывая глаз. В нем еще проскочила смешинка – уж не влюбилась ли?

Привычно встав на колени, она уже взялась было за отвороты простыни, как он шагнул назад. Отступил, и тут же поймал ее изумленный взгляд.

– Ты болен? У меня есть презерватив…

– Нет, я здоров. Я очень здоров… – Он чувствовал, что говорит глупость, но ничего умнее на язык не попадало.

 – Я просто не хочу.

– Правда? – игриво сказала она и сунула руку под простыню. – Что-то незаметно, что ты не хочешь…

«А что, если?..» – пронеслось в его голове.

Судорога пробежала по его лицу. Он хотел, он очень хотел… Проклятый вискарь рубанул все ответственные связи и расслабил его.

Он почувствовал ее мягкие губы внизу живота, конвульсивно подал ей сигнал готовности, и тут же, как в пьяном сне, услышал:

«Любви обиды переносим мы трудней, чем яд открытого раздора…»

Отшатнувшись, он отошел от нее и снова прижался к стене.

– Не сейчас… Уйди, ладно? Славная девочка, мы с тобой как-нибудь потом, все дела… но не сейчас, ладно?

Закатив глаза и скривив от непонимания рот, она поднялась с колен и молча вышла из туалета.

Он прижался лбом к стене и подумал: «То, что сейчас произошло, это измена или нет? Если бы вот так кто-нибудь в Риту… но не до конца… Об этом нужно забыть. Сейчас. Навсегда».

Выйдя из уборной, он направился к столу.

В кресле, слегка прикрыв чресла простыней, сидел Лещенко.

В таком состоянии перед Артуром он не представал ни разу. Обрюзгшее лицо и свисающие с него брыли свекольного цвета, вспухшие брови и острый, предынфарктный взгляд – любовь с двадцатилетней девочкой при температуре напитка в +40 и сауны в +90 не дается без труда, если тебе пятьдесят шесть. Некоторые, говорят, выдерживают обстановку и покруче, но Лещенко не был ни Хью Хэфнером, ни Степаном Разиным.