Одиссей Фокс

Они нередко попадали не к нужной цели, терялись в глубинах космоса. Но они не могли не идти, понимаешь?

– Понимаю, лорд папочка, – кивнул мальчик.

Конечно, тогда он не понимал.

– Они должны были идти, даже не зная, смогут ли вернуться. Ради своих любимых, друзей, родителей и детей. Ради будущих поколений и ради тех, кто жил прежде. Ради нас с тобой, сын.

– Бедные… – пожалел Одиссей.

– И чтобы подбодрить друг друга перед прыжком в неизвестность, чтобы поверить, что вернутся, освоители говорили друг другу: «Что за бесконечностью?» И отвечали… Что они отвечали?

– За бесконечностью – я.

– Верно. Многие из них прошли бесконечность и вернулись обратно. И повели людей за собой в новый дом.

– А мы… тоже освоители, лорд папа?

– Мы их наследники. Наследники павшей Земли.

– Значит, мы тоже за бесконечностью?

– Как и каждый, кто способен совершить прыжок веры ради других.

Человек, висящий в сердце черноты, утёр глаза и кивнул. Теперь, столько лет спустя, он понимал.

– Что это, папа?

– Посмотри.

Оберон положил в его ладонь гладкий чёрный шар.

– Папа, там звёздочка внутри!

– Да. Иногда она горит сильнее. Мы называем её Глаз древних.

– Глаз? – удивился Одиссей. – Чей-то глаз? Он потерялся?

– Мы думаем, что его здесь оставили.

– А зачем?

– Для нас. Но мы не знаем, зачем.

– И что он делает?

– Я пытался понять это долгие годы. А до того моя мать, а до неё твой прадедушка. Наши прародители нашли этот глаз на Ольхайме в первый день колонизации.

Он лежал в пустом храме, единственном рукотворном строении на совершенно дикой планете. И когда твой прадедушка взял его в руки, остальной храм рассыпался в пыль, и от него не осталось никаких следов.

– Ой. А почему?

– Потому что храм выполнил свою цель. Дождался, пока придём мы и заберём этот глаз.

– И кто нам его оставил?

– Древняя раса, которая вымерла два миллиона лет назад.

Одиссей сделал большие круглые глаза, засмеялся и катал шар по ладони, играя с ним.

– Папа, а знаешь…

– Что?

– Он как будто хочет быть мой.

Смотри, как лежит.

Шар лежал посередине ладони мальчика и не двигался, даже когда тот наклонял руку в одну сторону, в другую. Лицо Оберона неуловимо изменилось, дрогнуло то ли в горести, то ли в радости.

– Да, – ответил он. – Те, кому суждено им владеть, сразу чувствуют это. Я сразу почувствовал, а мои братья и сёстры нет.

– А мама?

– И мама тоже сразу поняла. А я, когда это увидел, убедился.