Не уезжай ты, мой голубчик!

Старушка отмерила ему порцию, протянула сверху. Алекс принял.

– А мне? – заявил Даглас под общий смех.

– Я уважаю агентов тайной полиции. Это нелегкая служба, поверьте мне. Мой муж пятнадцать лет был агентом ФБР, – наставительно произнесла миссис Бэрридж.

– А потом? – спросил Даглас.

– Потом я его прогнала,– заявила миссис Бэрридж под дружный хохот и, приняв от Алекса опустошенный стаканчик, повернулась лицом к стенке и вновь укрылась одеялом.

Негр извлек откуда-то ящик с баночным пивом, принялся раздавать.

Банки открывались с характерными сухими хлопками и шипением. Алекс, покосившись по сторонам, чтобы не оплошать, тоже открыл свою банку и сделал затяжной глоток.

– Хорошие вы ребята… – растроганно сказал он, опуская кружку. – Давайте споем, что ли… Рашен сонгс, понимаешь? – обратился Алекс к Эрику.

– Рашен сонгс, йес, – послушно кивнул Эрик.

– Нау! – Алекс поднял палец, и все притихли.

Стебликов собрался с духом, настроился и даже прикрыл глаза, а потом, помогая себе дирижерскими движениями указательного пальца, тихо и проникновенно начал:

Выхожу один я на дорогу;

Сквозь туман кремнистый путь блестит;

Ночь тиха.

Пустыня внемлет Богу,

И звезда с звездою говорит…

И звезда с звездою говорит.

Американцы слушали серьезно и внимательно, покоренные распевом Стебликова. А он затянул второй куплет, но очень скоро, к собственному сожалению, понял, что не очень твердо помнит слова.

В небесах торжественно и чудно!

Спит земля в сиянье голубом…

Что же мне…

Он на секунду приостановил пение.

– Черт! Слов не помню! – покрутил он головой. – Да вам все равно – лишь бы складно! – махнул он рукой и продолжил:

…так плохо и так трудно?

Я пою совсем уже с трудом…

Я пою совсем уже с трудом.

Уж не жду… И вы со мной не ждите!

Нас не жаль ни Богу – никому…

Уходите, братцы, уходите.

Вся земля давно уже в дыму…

Вся земля давно уже в дыму.

Стебликову, чувствовалось, самому нравится эта неожиданная импровизация, он начал озорничать, хитро взглядывая на американцев, поэтому следующий куплет вышел совсем диким:

Поезд мчится, мчится в чистом поле

По просторам родины чуднуй…

Пронеси, Господь! Чего же боле?

Темный дуб склонился надо мной…

Темный дуб склонился надо мной.

Пока Стебликов пел, в купе набилось еще человек шесть американцев, заслышавших громкое пение. Толпа в коридоре прибывала. Американцы привставали на цыпочки, желая лучше разглядеть поющего Стебликова.