Сотворение мира

Комком зверья, неряшливым теплом

Лежит на стуле зимняя одежда.

И снег летит беззвучно за стеклом —

Без права прозвучать… и без надежды.

Босые ноги мерзнут: холода.

Я нынче, милый, славно потрудилась.

Но так нельзя безмерно и всегда.

Должно быть, это Божеская милость.

А слово «милость» слаще, чем «любовь» —

В нем звуки на ветру не истрепались…

На клавише – осенним сгустком – кровь.

И в тишине болит разбитый палец.

И в этой напряженной тишине,

Где каждый скрип до глухоты доводит,

Еще твоя рука горит на мне,

Еще в моем дому живет и бродит…

Ботинки, шарф, ключи…

А там пурга,

Как исстари. И в ноздри крупка снега

Вонзается. Трамвайная дуга

Пылает, как горящая телега.

Все вечно на изменчивой земле.

Рентгеном снег, просвечивая, студит.

Но музыки в невыносимый мгле,

Такой, как нынче, никогда не будет.

Стою одна в круженье белых лент,

Одна в ночи и в этом мире белом.

И мой орган – всего лишь Инструмент,

Которым вечность зимнюю согрела.

Матерь мира

Дымы, пожарища, хрипение солдат,

И крики: «Пить!…» – из-под развалин…

И Время не закрутится назад,

В молочный сумрак детских спален.

Мир обнаженный в прорези окна.

Меж ребер пули плачут и хохочут.

Так вот какая ты, сужденная война,

Багряный Марс, полночный красный кочет!

Летят твои кровавые лучи

В ключицы и ложбины, в подреберья

Дворов и подворотен, и ключи

Лежат под ветром выбитою дверью…

В проеме – я.

В виду застрех и слег,

Охваченных полынным, черным дымом,

Еще не зверь, уже не человек,

Кричу: отдай! Отдай моих любимых!

Из чрева моего пошли они

В казенный мир, брезентом, порохом пропахший, —

Отдай их, Бог! Мои сыны они!

И бледный лейтенант, и зэк пропащий!

Я – баба.

Любила мужика… детей рожала…

Дай, Бог, мне, дай широких два крыла,

Чтоб на крылах сынов я удержала!

Хоть двух спасти – а там прости-прощай.

Я улечу на Марс кроваво-красный.

Пусть рушится земной солдатский Рай.

Пусть далеко внизу собачий лай.