Среди пуль

Из-под двери редакторского кабинета тянуло табаком, лекарствами, кушаньями и чем-то еще, напоминавшим запах ружейной комнаты, – смесью металлических и масляных испарений.

– У него сербы! Он просил подождать! – сказала секретарша, хватая в очередной раз трубку, как хватают кастрюльку с убегающим молоком.

Белосельцев оглядывал приемную, так же как перед этим изучал коридоры и подходы к редакции. Не находил охраны, изумлялся легкости, с какой проник в святая святых оппозиции. Клокотов был незащищен, подвергался риску нападений и провокаций.

Он вспомнил, как сопровождал Клокотова на досмотры караванов в пустыни. Вертолет со спецназом мерно кружил над песками, над красными пузырями барханов. Темной цепочкой, как рассыпанные семена, возник караван. Заработал курсовой пулемет, останавливая погонщиков. Вертолет опустился, и солдаты стали прыгать в горячий песок, разбегаться веером, охватывая караван. Клокотов, опережая командира группы, длинными скачками бежал к верблюдам, к набитым полосатым тюкам, к оскаленным мордам, к запыленным темнолицым погонщикам.

Белосельцев, держа автомат, пытался догнать журналиста, оттеснить, заслонить, ожидая разящую очередь.

Вечером в глинобитной казарме они пили спирт, жарко говорили. Белосельцев пытался понять, в чем природа этой шальной и безумной смелости, неоправданного невоенного риска. Они выходили из саманного дома, разгоряченные, стояли под звездами. Слушали высокий ветер пустыни.

Или позже, в Приднестровье, в расположении батальона «Днестр», Клокотов шел во весь рост по узенькой тропке под прицелами снайперов.

К реке, к бетонной плотине, сквозь мешки с песком, сквозь стальные, избитые пулями плиты, за линию обороны. Стоял, не прячась над пенной водой, освещенный солнцем. Белосельцев прикрывал его плечом, чувствуя, как скользит по бровям, переносице тончайший лучик снайпера, щекочет и жалит лоб.

Или прежде, в Карабахе, где снова свела их судьба. Они жили в Степанакерте, в расположении полка. Клокотов уходил в город, подсаживался в машину к армянским боевикам, и те увозили его в потаенные урочища, в горные убежища.

Белосельцев был готов поднять по тревоге бронегруппу, кинуться на поиски друга. К вечеру Клокотов возвращался утомленный, хмельной от чачи. Рылся в блокноте, и на его усталом, красном от загара лице появлялось знакомое шальное выражение. Теперь, сидя в приемной, Белосельцев пытался понять природу его безумных, связанных со смертельным риском поступков. Дверь кабинета распахнулась.