Возвращение

Между третьим и четвертым подъездами – та самая пожарная лестница, по которой на спор мальчишки спускались на одних руках с крыши.

С сумкой, перекинутой через плечо, Алик стоял возле пятого подъезда, вглядываясь в окна на третьем этаже. Там была их квартира. А вокруг простирался двор, где детишками играли в прятки, гоняли мячик, дрались и мирились; каждый день в детстве был наполнен радостью открытий и длился так долго… Став постарше, Алик допоздна засиживался тут летними вечерами. Рядом, на скамеечке – мальчишки и девчонки с их двора.

Яшка Гуревич играет на гитаре. Окна квартир приоткрыты – поэтому играет негромко, чтобы не побеспокоить какого-нибудь раздражительного соседа. Репертуар обширный: от Вертинского до Окуджавы и Высоцкого. Тенорок у Яшки слабенький, но музыкальный слух имеется; не зря в детстве мамаша водила его за ручку в музыкальную школу… Поступив в юридический институт, Яшка вскоре переехал в район Савеловского вокзала – родители поменяли квартиру. Но Алик и Яшка не теряли друг друга из виду, перезванивались, иногда пересекались в каких-нибудь общих компаниях. Надо будет разыскать его непременно.

Вот она дверь подъезда, откуда в детские годы Алик выскакивал с лыжами на плече. А во дворе его уже ждали ребята, чтобы идти кататься в Измайловский леcопарк… На первом этаже, налево, – обитая коричневым дерматином дверь. Тут жили Ходоровские, они еще раньше Алика свалили за бугор, в Израиль. У Ходоровских был велосипед; иногда, если Алик вел себя хорошо, тетя Роза, добрая душа, давала ему велосипед покататься по двору.

А потом с велосипедом случилась такая история. Алик был летом в пионерском лагере – где-то неподалеку, за Кольцевой автодорогой. Отец надумал съездить, проведать сына и попросил у Ходоровского этот самый велосипед. И вот в пути, когда дорога шла под уклон, переднее колесо вместе с проржавевшей вилкой отвалилось. Отец ткнулся головой в асфальт – потом неделю ходил с шишкой на лбу. Притащив на себе разломанный велосипед обратно, отец виновато сказал отворившему дверь Ходоровскому:

– Извини, Ароныч.

Видишь: развалился он в дороге… Ты не сомневайся, я тебе заплачу за поломку, вот будет на заводе получка шестнадцатого.

Ходоровский молча осмотрел изъеденное ржавчиной место разлома, потом ответил:

– Ему давно было пора на свалку… Это я тебе должен заплатить – ты свой лоб подставил, а мой сберег.

Вечером отец, тронутый справедливостью Ходоровского, спустился к нему на первый этаж с бутылочкой в руке.