Накафельные рисунки

К скрипке добавились виолончель и фортепиано, фагот и валторны. Не ладилось только с ударной группой. Барабаны звучали как-то не так. Они были чужими, какими-то утробно-водопроводными.

Он мысленно повысил тональность. Прослушал их раз. Другой. И вздрогнул от неожиданного человеческого. Это донеслось из-за двери. Это был голос хозяйки снятой им комнаты:

– Я вам плюшек принесла и молока. А то ведь на вас смотреть страшно, когда выходите, такой бледный…

– Спасибо…

Он не мог обидеть эту добрую простодушную женщину.

Так, подосадовал немного. Но не рассердился, и довольно-таки легко вернулся к своим барабанам. Но те по-прежнему были не те…

Ночью он проснулся от стука капель дождя, и все понял. И бросился к столу. И записал их размеренные, восточного тона удары.

– Что случилось? – раздалось за спиной.

Он обернулся. В дверях, придерживая наброшенный на плечи халат, стояла хозяйка. Она испуганно осматривала комнату.

– Ничего…, – недоуменно пожал он плечами.

– Как, вы ничего не слышали?

– Нет.

А что?…

– Вы не спите… Извините, но это не вы стучали?…

– Стучали? – переспросил он и все понял, – Ах, стучали. Да, наверное, я… Видите ли…, – начал он, но поглядев на хозяйку, осекся:

– Извините, я больше не буду…

Хозяйка ничего не сказала утром. Но он не мог уже работать как раньше. Все время пытался контролировать себя: не шипит ли вслух, не скрипит ли, не фыркает ли тромбоном, фаготом, саксом…

Он вернулся домой. Чтобы сказать:

– Я неплохо поработал. Но не доделал то, что хотел, и уеду еще на какое-то время.

Он знал куда. В одной из газет ему подвернулось объявление: «Для тех, кто хочет сбежать от цивилизации, от невыносимых людей… Маленький остров на одного. Все бытовые удобства. На любой срок…»

Это было то самое, заветное. Теперь он мог даже не только стучать, скрипеть и фыркать, но и проигрывать придумываемые партии всех инструментов на прихваченном с собой синтезаторе. Во всю мощь. Любое количество раз. В любое время суток.

Никто не мешал ему на этом крошечном каменистом острове.

Ни волны, ни чайки не обращали на него никакого внимания. И он на них.

Писалось отменно. День за днем, ночь за ночью приближали его к завершению. Он блаженствовал, освобождаясь, проигрывая звуки и созвучия в голове, потом на синтезаторе, потом перенося их на бумагу, сливая одно с другим, третье с четверым, вылепливая, высекая звучащее единое целое.

И в один из дней он как-то неожиданно, как-то вдруг закончил.