Это Фоме и мне

И действительно: торжественно вплыл ужин вместе с Галиной Петровной. Фома повязал салфеточку, как слюнявчик, и принял из рук медсестры поднос.

– Что, влюбляетесь? – спросила Галина Петровна, с интересом приглядываясь к Вике.

– Через стекло не влюбишься, – ответил ей Фома.

– Не, говорят, можно, – Галина Петровна подмигнула Вике и пошла к выходу.

Вика почти ничего не услышала из разговора в палате, но на всякий случай приняла строгий вид.

Фома пошлёпал вилкой по картошке-пюре:

– О, рекомендую: режим № 1 «постельный», диета № 5.

– Ну что, нормальная еда…

– Ага, особенно вот это блюдо «Как будто – кто-то умер – с хлебом»…

– Ешь, не разговаривай. Это суперпольза. Вся диетическая еда – суперпольза. Ты что, выздороветь не хочешь?

– Хочу. Но от такой еды ног таскать не будешь, а уж в Пномпень после неё – не, не потянешь… – Фома заглотил вилку пюре и половину паровой котлеты. Страдая, запил киселём.

– И ничего, нормальная еда, не привередничай.

– Говорят, Вик, что после курса лечения и такой диеты у пациентов часто уменьшается размер обуви, – заметил Фома.

– Это ничего, скорее бы только это окончание курса лечения.

Но наступило окончание свидания. В бокс вошли сразу Галина Петровна, Палёнова и медсестра из процедурного.

– Всё съел? – заколыхались они в узком проходе между стеной и кроватями.

Вика отошла от окна и лишь издали пыталась наблюдать. Она старалась не лезть в процесс лечения.

Медсёстры что-то говорили Фоме, смеялись, делали укол, а когда ушли, Фома подскочил к окну.

– Я, наверно, схожу с ума, Вика. Я думал, что ты уехала! – он вытер взмокший лоб.

– Ну Фома, ну что ты, Фома… – Вика протягивала руку и гладила стекло там, где с той стороны было лицо Фомы.

– Я почти чувствую твою руку. Правда, чувствую, веришь…

– Не волнуйся, Фома, не надо…

– Знаешь, мне кажется, что вся жизнь пошла параллельно мне, как за стеклом.

А я только о ней вспоминаю – ну, как там всё было, – и догадываюсь. Понимаешь? – Фома никогда ещё так много не говорил. Он говорил, Вика слушала, а Фома удивлялся. И говорил. – Я выйду, и мне нельзя будет есть, нельзя пить, а я сейчас я сижу тут, в четырёх стенах болезни, могу только смотреть в окно – а правда ли там, снаружи, или почти нет, я уже не могу точно сказать. У меня паника какая-то внутри. Я тут как… застеклённый заживо.