Фиалок в Ницце больше нет

Просто я хотел узнать, кто ты такая…

Сказал он это так уверенно и убедительно, что Саша поверила: так оно и есть.

– И кто же? – спросила она тихо.

Федор, закрепив у нее на шее колье, поднял вверх светлые волосы Саши и произнес:

– Ну прямо Венера Милосская! Только с руками.

И поцеловал ее в нос. В глаза. В губы.

Нет, на четвертый раз подряд его не хватило, но и она не хотела: Федор был горд за себя, что ему удалось выкрутиться из двусмысленной ситуации. Если врать уверенно, то все поверят.

Ну и потом наговорить комплиментов, поцеловать и отнести в постель.

В постели внучка академика снова разнюнилась, пришлось утешать, слушать ее ненужные рассказы о том, каким хорошим был дедушка.

Ну, был да сплыл: все дедушки рано или поздно умирают.

Правда, не всех убивают, но это уже мелочи.

Поигрывая серебряным ожерельем на груди внучки академика, Федор размышлял о том, как лучше с ней расстаться. На время следствия придется повременить, лучше все же держать руку на пульсе, а вот потом…

– …и я не знаю, что делать! – произнесла девица, и Федор едва сдержал зевок.

Его бабка, та самая, которая лупила его шлангом от пылесоса и сейчас, после основательного празднования Восьмого марта, под завязку пьяная, лежала и храпела, обычно в таких случаях советовала: «Снимать трусы и бегать!»

Вряд ли внучка академика с благоговением отнеслась бы к этой бабушкиной мудрости, тем более трусиков на девице на самом деле не было – Саша, обнаженная, украшенная только тяжелым серебряным ожерельем с бирюзой, лежала перед ним.

Неплоха, надо сказать, но дедушкины картины еще лучше.

– Обещаю, что задействую все связи, чтобы преступников нашли и покарали по всей тяжести закона!

Он говорил это, едва сдерживая смех, а идиотка ему поверила. Ну да, он приложит все усилия, чтобы никто не узнал правды, но разве можно было от него ожидать другого?

– Правда приложишь? – спросила она и поцеловала его, и Федор клятвенно пообещал, что да, приложит.

Лицом об стол.

Он играл ее ожерельем, а Саша вдруг произнесла:

– Знаешь, ведь Репин рисовал бабку моего деда именно в этом ожерелье.

Это был целый комплект с серьгами, брошью, двумя кольцами и даже небольшой тиарой в стиле ар-деко – бабка дедушки в Париже купила. Когда ее дочку, мою прабабушку, ну, ту, которую Пикассо рисовал, арестовали, то компетентные органы, конечно же, все изъяли. Уже много позже дедушка по крупицам собирал, но сумел только вот ожерелье в одной комиссионке в Киеве найти.