Мертвые канарейки не поют

Какой же он, право, заботливый.

Доктор продолжал что-то говорить, посыпались латинские термины, завертелись длиннющие предложения. А в голове у Риты билась одна и та же фраза.

Резекция матки.

То есть, попросту говоря, они на операционном столе в этом распрекрасной частной клинике, где всем заведовал друган Барковских, вырезали ей матку.

И это означало не только то, что теперь никаких доказательств имевшего место изнасилования не существует.

Это было бы плохо, но жить с этим было бы можно.

Хотя и с трудом.

Это означало, что она никогда и ни при каких обстоятельствах теперь не сможет иметь детей.

И это был непреложный факт и отныне часть ее жизни – жизни девятнадцатилетней студентки провинциального университета.

– Нет! Нет! НЕТ! – закричала Рита.

Доктор попытался ее успокоить, она, кажется, принялась стучать ему в грудь кулаками, попала по лицу, сбила эти ненавистные очки в золотой оправе.

И даже попала доктору по носу, причем специально, от чего он противно ойкнул и отвалился в сторону, прижав обе пухлые ручки к своему шнобелю.

Потом прибежали две медсестры в своих старомодных смешных шапочках, также не сумевшие совладать с вошедшей в раж пациенткой, потом в палату влетел дюжий медбрат, который скрутил девушку, а одна из медсестер сделала ей инъекцию.

И Рита заснула.

Когда девушка проснулась, первым, что она увидела, был огромный букет непомерно больших, нереально ярких пурпурных роз на гигантских стеблях, который стоял в третьей напольной вазе напротив ее кровати.

Дверь приоткрылась, появилась одна из медсестер, кажется, та самая, что засадила ей инъекцию, причем за ее спиной маячил дюжий медбрат.

– Ну как, успокоились? Фортелей больше выкидывать не намерены?

И, не дождавшись реакции от Риты, добавила:

– К вам гости!

Рита не сомневалась, что это родители, которые, узнав о случившемся с их дочерью, примчались в клинику.

На пороге палаты действительно возникло два человека, но были это не мама с отцом.

Чувствуя, что ей делается дурно, Рита вжалась в подушку, наблюдая за тем, как Гоша с мягким клацаньем закрывает дверь палаты. А его старик, адвокат Лев Георгиевич, облаченный в элегантный серый костюм-тройку с нежно-розовым галстуком, в узле которого посверкивала булавка с драгоценным камнем, наверняка настоящим, в накинутом на плечи белом халате, подошел к кровати.