Мертвые канарейки не поют

Рита попыталась увернуться от его прикосновений, однако, с учетом прикованных к спинке кровати запястий, это было невозможно.

– Тебе же русским языком сказали: не поднимай хай. А ты что делаешь?

Слезы покатились из глаз Риты сами по себе, она изо всех сил старалась сдержать их, но не смогла.

Ей не хотелось, чтобы этот садист видел ее плачущей, однако совладать с собой она была не в состоянии.

Вздохнув, Лев Георгиевич отстегнул одну, а потом и другую руку Риты и спрятал наручники в карман халата:

– Это тебе будет наглядной демонстрацией того, что живем мы в городке очень маленьком, бок о бок.

И что мы достанем тебя везде, Ритка-маргаритка. И не только тебя, но и твоих родителей. И прочих родственников, в том числе и детишек…

Потрепав ее по щеке, он ласково добавил:

– Думаю, ты поняла. Никакой бучи, никаких истерик. Пару дней тут еще полежишь, потом тебя выпишут. Даст бог, скоро с тобой увидимся – на юрфаке, например… Или, если будешь плохо себя вести, проникну к тебе в квартиру и трахну тебя прямо в твоей кроватке.

Той самой, с плюшевым зайцем…

Откуда он знает? Рита похолодела от ужаса. Ну конечно, Барковские побывали у нее в квартире, когда ее увозила «Скорая».

– Ах, если бы ты знала, какая ты соблазнительная, Ритка-маргаритка. И как тебе повезло. Проблема детей для тебя решена самым радикальным образом, можешь наслаждаться жизнью на полную катушку. Так что, если хочешь повторения нашей незабываемой ночи…

Его рука полезла под одеяло, а Гоша прикрикнул:

– Отец, нам пора!

Лев Георгиевич, хмыкнув, заявил:

– Видишь, как родной сын со мной обращается.

Как с каким-то преступником!

Таковым адвокат Барковский себя, по всей видимости, не считал.

– Ну что же, нам в самом деле пора, Ритка-маргаритка. Твои папашка с мамашкой рвутся к тебе, однако их до следующего утра попридержат. А ты все обмозгуешь и примешь правильное решение.

Он смолк и, подходя к двери, добавил:

– Потому что если ты примешь неправильное, мы вернемся, Ритка-маргаритка. Мы обязательно вернемся!

Пожелав ей доброй ночи, Барковский-старший вышел.

Гоша, бросив на девушку взгляд, произнес:

– Не дури, и все будет хорошо. Мне жаль, что… Что у тебя не будет детей, но ты ведь могла и умереть. А я тебе жизнь спас…

Герой! Спас ей жизнь после того, как у нее начался сепсис, спровоцированный изнасилованием, совершенным его отцом.

Лев Георгиевич, заглянув в палату, произнес:

– Кстати, если не нравятся бордовые розы, могу прислать белые.