Финальная шестерка

Я хватаюсь за поручень кресла, и мы взмываем в небо, как на старом аттракционе. Самолет проходит сквозь облака, меня мутит, костяшки пальцев белеют.

– Здесь всегда так трясет?

Доктор Шредер, которому, видимо, тоже худо, поворачивается ко мне.

– Раньше так не было – это побочный эффект климатических изменений, избыток углекислого газа. Но наверху все равно безопаснее, чем внизу, поверь мне.

– Я верю.

Смотрю в окно, стараясь отвлечься. Вскоре меня охватывает тревога: внизу сплошная голубизна, бескрайний океан с редкими островками суши.

– Вот почему наша миссия так важна, – проследив за моим взглядом, говорит доктор. – Еще недавно, в твоем раннем детстве, пейзаж внизу был совсем другим. Ученые-климатологи предупреждали о загрязнении и выбросах углерода… да что теперь говорить. Времени у нас мало, океан наступает.

– Совсем мало, – соглашаюсь я, глядя вниз.

Наоми

Похоже, весь Лос-Анджелес собрался в аэропорту Бербанк, чтобы посмотреть, как мне плохо. Я цепляюсь за своих, пытаясь не слышать, как выкрикивают мое имя, не видеть вспышек мобильников и плакатов с надписью «Двадцать четыре призывника – наш последний шанс!» Меня вот-вот оторвут от семьи, и я стараюсь использовать каждую оставшуюся секунду.

– Наоми азизам, мы будем тосковать по тебе, – шепчет папа. – Что же делать, если ты рождена не для этой планеты, а для чего-то большего.

– Папа прав. – Мама берет мое лицо в ладони, будто только теперь осознала, что может расстаться с дочерью навсегда.

– Я бы рада, но…

Брат вытирает глаза рукавом. Как объяснить им, что ум влечет меня в просторы вселенной, а сердце рвется домой?

– Не забывай еще вот о чем, – добавляет мама сквозь слезы. – Если ты выйдешь в суперфинал и ваша миссия будет успешной, нам троим гарантированы места в первом же пассажирском транспорте на Европу. И мы опять увидимся… в лучшем мире.

Я встречаюсь глазами с Сэмом и понимаю, что мы с ним думаем одинаково. Мама у нас вечная оптимистка, но успех миссии – это очень большое «если». Даже в самом лучшем случае сердце брата не выдержит перегрузок, а родители, конечно, его не бросят. Не будет у нас счастливого воссоединения на Европе, но я киваю, чтобы не отнимать у мамы надежду. На прощание с Сэмом сил уже не осталось – слова застревают в горле.

– Я люблю тебя, сестричка, – говорит он.