Бозон Хиггса

Крылья парили в кобальтовой бездне, перья трепетали во встречном потоке и пели. Чистым, высоким женским голосом. И что самое удивительное, у этой песни были слова. Олег изо всех сил напрягся, чтобы уловить в них хоть какой-то смысл. И проснулся. Серый свет раннего утра едва пробивался сквозь туман, сизыми лентами наползающий снизу. Как написали бы в плохой книжке, вяло подумал Олег, будто вся алуштинская долина превратилась в огромный котёл с ведьминским варевом. Но варево это источало холод.

И сырость. Надо вставать. Надо выбираться отсюда. Надо искать своих… Хм, своих… Астроном понял, что всё ещё спит. И серое утро, и котёл – лишь продолжение сна.

«Сигнусадеи, сигнусадеи…» – раздалось над головой. Олег вздрогнул, открыл глаза, уставился на свод пещерки. Разумеется, там никого не было. «Сиг-ну-са-деи», – протянул голос. Очень знакомый голос. Чистый. Высокий. Женский. Голос из сна. И слышанный раньше. Оплакивающий или… зовущий на помощь? «Буря внезапна вдруг возмутила небо и море», – отчётливо по-русски произнесла невидимая женщина.

Олег тихонько, подтягиваясь на руках, начал выбираться из пещерки. И увидел крылья. Те самые. Белые с золотистой опушкой. Они загораживали выход, словно занавески, ритмически подёргиваясь в такт словам, произносимым речитативом:

Сигнусадеи, сигнусадеи…

Буря внезапна вдруг возмутила небо и море,

Вырвавшись, ветры свистали уж в вервях и парусах грозно;

Чёрные волны к бортам корабельным, как млат, приражались,

Так что судно ударов от тех многошумно стенало:

Сигнусадеи, сигнусадеи…

То на хребет оно волн взбегало, то в бездну ныряло,

Море когда, из-под дна разливаясь, зияло глубями.

Видели близко себя они камни остросуровы,

Ярость о кои валов сокрушалась в рёве ужасном

Сигнусадеи, сигнусадеи…

Слабы мужи, как жены, рыдали уныло:

Только и слышались жалостны вопли рыдавших,

Только и вздохи по жизни роскошной и неге,

Только богам, обречены, давали обеты,

Жертвы оным принесть, по здравом приплытии к брегу

Сигнусадеи, сигнусадеи…

Не было в них проворства ни в ком, приказать бы что дельно,

Сам же никто не знал также, за что бы приняться.

И никому не казалось, что должны бы, жизни спасая,

Равно спасти от беды и всех тех, что были там с ними.