Юмористическая история философии

История о том, как Лет канул в Лету

Если имена Пифагора, Сократа, Платона и Аристотеля знают все, то имя этого философа неизвестно никому, и даже я не знаю его, хотя и рассказываю о нем. Условно назовем его по названию реки – Лет, а Лета, как вы помните, это река забвения. И вот наш Лет наряду с Платоном, Аристиппом и Ксенофонтом был учеником Сократа, но как же тогда получилось, что мы ничего о нем не знаем? Дело в том, что он был крошкой Цахесом наоборот. Цахес, как вы опять-таки помните, приписывал себе заслуги других (или, точнее, они приписывались ему неким магическим образом), Лет же, напротив, высказывал весьма мудрые мысли, но все они каким-то опять-таки непостижимым образом приписывались другим философам.

Так что мысли Лета знали все, а самого Лета – никто. Какое-то время это даже забавляло Лета – как некая игра (сформулируй мысль и услышь ее из уст такого-то философа), но со временем у него росла потребность заявить о своем авторстве, но рост этой потребности ничего не менял в положении дел и только отравлял ему жизнь. Наконец, состарившись, он всерьез задумался о своей судьбе, и мысли эти привели его к мыслям о судьбах человеческих вообще. И родился у него удивительный образ: видит он, как души, оторвавшись после смерти от тела, оказываются в Аиде, а там каждая душа, среди порхающих вокруг многочисленных образчиков судеб, может выбрать себе новую земную жизнь, но выбор происходит по жребию, то есть первой выбирает такая-то душа, второй такая-то, и так далее. Так что сами понимаете: самые завидные судьбы разбирают те, кому раньше выпал жребий, хотя образчиков судеб и значительно больше, чем душ, и подразумевается, что даже последняя душа сможет найти вполне неплохую жизнь, если только будет благоразумной. Душа Лета и оказалась последней, и среди остатков судеб набрела она на две интересные судьбы: одна судьба подразумевала, что он будет весьма посредственным мыслителем, но зато будет иметь несообразно большую славу, а другая судьба предполагала, что он будет великим мыслителем, но совершенно никому не известным. Лет думал недолго: зачем быть посредственностью, когда можно быть великим, а что касается славы, то… мыслитель не должен беспокоиться о славе, это раз, а во-вторых, не может же быть, что если он действительно будет великим мыслителем, то останется совсем никому не известным. Нет, такого быть не может.