Мы никогда не умрем

Еще неизвестно, что страшнее: смерть или надежда, понимаешь? Прикинь, что ты покупаешь у мента траву и колеса. Есть у тебя, допустим, такая привилегия. Ты думаешь: «Раз мне продают, значит, я свой». На самом же деле все хорошее когда-нибудь заканчивается. Мент привыкает левачить, а ты привыкаешь брать у него дурь. Остановиться уже не можешь, но надеешься, что все и дальше будет хорошо. До тех пор, пока у тебя есть деньги.

– А когда лавэха кончается, тебя закрывают за хранение и употребление…

– Угу.

Его похоронили бы в любом случае, я вот к чему. Не проходит, наверное, и часа, как мы вваливаемся к стукачу домой. Замер, воняет мочой от страха, но заявление отзывать отказывается. Извиняться тоже не хочет. Сопли текут, слезы. Зубы стучат, скулит, как собака, но упирается. В общем, тряпка. Знаешь, есть вещи, которым нет обратного хода. Секс, например. Если трахаешься, то надо дойти до конца, и в какой-то момент уже не можешь остановиться. Карточная игра, когда азарт захватывает. Драка… Вот и стукач тогда подвис – ни живой уже, ни мертвый. Оставить в живых – смысл тогда было ехать? Гасить на квартире скучно, да и просто – палево.

– Нон-стоп получается.

– Избивали его методично и долго – часа четыре мутузили, вот тебе и нон-стоп. Ровно в двенадцать ночи отнесли в багажник, чисто как дрова. Я запомнил время – кореш пошутил, что если его тут оставить, то он превратится в тыкву. Превратился, только попозже…

– И чего, куда вы его повезли?

– Далеко-глубоко в лес, под Сосновым Бором… Когда прибыли на место, зассанец оживился.

– Жить захотел, вот второе дыхание и открылось.

– Не знаю, что там у него открылось. Толик вытащил из-под седушки дробовик, а я достал ствол – это я знаю твердо. Вышли мы из машины, а живая мишень уже снаружи – Арнольд выпустил. Остальные двое выкапывают яму, рассказывая друг другу анекдоты. «Ты в школе быстро бегал?» – спрашиваю я стукача, толкая вбок. Для меня он уже не человек и даже не тряпка.

– А кто?

– Одушевленная кукла, вот кто… Первым стреляет Толян. Попадает ему в колено.

«Хрящи в хлам, как для холодца», – смеется, и я замечаю, что простреленная нога болтается, как на соплях. Спотыкается и падает, но буквально сразу же подрывается, стонет и рычит – рвется бежать дальше. Сечешь?

– Ага.

– Вот тебе и «ага». Никогда больше я такого не видел.

– И что потом?

– Далеко он не убежал. Я подошел и выстрелил ему в затылок.