Она. Поэма о романах

Не всё.

Шло время Гринуэя. В среднем о нем говорили чаще, чем его смотрели. Его воспринимали на слух – качество копий было ниже среднего. Кому-то было достаточно текста в названиях. Drowning By Numbers. Считая утопленников. Читая утопленников.

Под Гринуэя выпивались напитки, и наутро в чашке кипяченой воды всплывали: лескарго, антарес-бетельгейзе, под-наблюдением-камеры-разумеется.

Мы с приятелем под гринуэя дошли из мастерской до развилки. Мой гринуэй не был похож на его гринуэя, захотелось сравнить, захотелось оригинального.

Зашли к одному ближайшему общему – нет дома. Зашли рядом, без звонка – дверь открывает жена художника, напуганная гринуэем. Попали на финал – вор дегустирует любовника. Посмотрели.

Она меняла кварталы, улицы, квартиры. Всегда задерживалась на склоне. Останавливалась пожить в тех местах, где город был наклонным. Одна из стен ее дома была короче другой, какое-нибудь из окон показывало срез пейзажа. Идя к ней в гости, я никогда не шел ровно. То тянуло, поднимая на носок, то осаживало, стаптывая каблук.

Сгибы фольги не давят, они гнутся, посверкивая. Гибкая упругость оригами. Объем, всем обязанный плоскости. Ловкость рук, небольшие движения без предварительной разметки, и – внешнее становится внутренним, покров договаривается с изнанкой. Взаимность без швов и обрезков кроя. Последним, напутственным жестом отказываешься от двухмерного лежбища и приходит время подниматься. Можно повиснуть. Она летала.

Я, конечно, о ней что-то знал.

Дети, мужья, любовники, подруги – они существовали непрочно, как труппа сновидческого театра, не представляясь, но помогая моему представлению.

Меня устраивала неплотная вязка такой пьесы, с не подсчитанными смысловыми рядами и пропусками сюжетных петель. Представление домашней вязки.

Я тогда восстанавливался после длительной чувственной контузии, мои дни были невыразительными, мои сны были заманчивыми, мои картинки просеивались через смеженные веки.

Она легко сыпалась

сквозь сито сетчатки,

давая мягкий отпечаток,

сбитый силуэт.

Она часто переезжала, меняла адреса, перевозя свой изменчивый театрик. Все мои знакомые художники помогали ей в этом хотя бы единожды. Жены художников инертно ревновали:

– Ну, что, перевез? Вещи, небось, устал разгружать? И как она тебе?

– Гибкая такая девушка…

Я прикрывал веки на все диалоги.

Ее работа казалась слабой выдумкой. Некоторая школа, растившая из обычных детей среднеевропейских гуманитариев.