Мышуйские хроники (сборник)

Мы к людям гуманно относимся, не так, как в других больницах.

В этот момент двери лечебницы открылись, и на ступени парадного входа вышел батюшка, отец Евлампий – при всех регалиях.

– Здравствуйте, – сказал Шарыгин, завороженно глядя на сияющий в лучах солнца золотой крест на груди священника и уже готовый воспользоваться случаем для серьезного разговора.

Медбрат однако опередил Михаила, обратившись к батюшке с вопросом:

– Ну как, отец Евлампий, все в порядке? Вы уж не забывайте, пожалуйста, что это только первая часть нашего курса лечения.

Вам бы хорошо в следующий раз деньков на пять к нам лечь.

– Конечно, конечно, – согласился батюшка, – на будущей седмице – обязательно.

Шарыгин проводил священника совершенно обалделым взглядом и еще не сообразил, что сказать, когда медбрат заботливо поинтересовался:

– А кстати, вы сами-то ничего не изобретаете? Или, может, вас странные вопросы одолевают? Сомнения какие-нибудь? Так вы заходите, не стесняйтесь. Мы всем помогаем.

Из переулка, сбегающего к реке, налетел внезапный порыв ветра, словно поторапливая Шарыгина.

– Спасибо, – сказал он и, развернувшись, быстро-быстро зашагал прочь.

РОДОСЛОВНАЯ

Была у студента третьего курса Кеши Пальчикова одна заветная мечта.

Нет, были, конечно, и другие мечты, например, стать великим хирургом и научиться пришивать давно оторванные конечности работникам родного железнодорожного депо; или встретить на жизненном пути любимую девушку и поехать вместе с нею отдыхать на озеро Чад.

Но это были просто мечты, а заветная – только одна: докопаться однажды до своих корней, до предков своих дальних. До пращуров. Методом опроса ближайших родственников удалось Кеше уточнить лишь полные имена одного деда, да двух бабушек, но бабушки его как раз мало интересовали, ведь одна имела фамилию Алексеева, а другая – Николаева. Скучно это все. По-настоящему увлекала юного Иннокентия только линия его деда по отцу – тоже Иннокентия Дмитриевича. Однако кто такой был Дмитрий Пальчиков старший, родившийся еще в прошлом веке – никак, ну, никак не удавалось выяснить. Да и где выяснять? Городской архив сгорел дотла, сказывали, еще в войну, когда в него фашистская бомба угодила. Да и было ли что в этом архиве, неизвестно.

Сам Кеша лично детство провел в Ленинграде, отец его и мать привыкли называть себя псковитянами, а вот дед как раз родился в Мышуйске. Так, во всяком случае, рассказывал Кеше отец, когда они все вместе вернулись в «город предков».