Выхода нет

Осторожно, почти не дыша, прошла в освещенную желтым светом кухню и увидела дом. Дом, а не стены. Дом из папы, мамы и меня.

– Ну вот этот кто? – вонзал вилку в артистов на расстоянии.

– Это?

– Ну вот кто это? – не унимался.

– Пап, это композитор.

Встала в дверном проеме и двигаться не могла, как замерла. Слово «папа», не произносимое четыре года, снова обрело смысл на губах.

– А где он его нашел? – подключилась мама, не отвлекаясь от готовки, спиной стояла.

– В Венгрии вроде бы.

– Ну и что, победит он, думаешь? – обернулся и посмотрел на меня настоящий, живой мой папка.

– Победит, пап.

Слезы спрятались за веками, обжигая тонкую кожу.

– Машка, ты чего? – спрыгнул со стула. – Что случилось?

Покатились.

– Я так соскучилась по тебе, – налетела на него всем телом, обняла его теплого и уткнулась в плечо.

– Что ты опять натворила? – обернулась мама, размахивая своей кухонной лопаточкой по сторонам.

– Всё хорошо, правда, хорошо, – оторваться не могла.

 – Просто так давно вас не видела.

– Утром, значит, ругается с нами, а под вечер хнычет, – сказал, улыбаясь.

А у мамы картошка подгорала на плите.

Оторвалась от него с трудом, не хотелось выпускать.

– Садись давай! – усадил за стол. – Ты просто голодная, вот и нюни распустила. В училище твоем что-то пошло не так?

– В университете, пап.

Он так всегда шутил, чтобы я смеялась. У родителей высшего образования не было, и они с каким-то особым трепетом отнеслись к моему поступлению.

«Хоть кто-то человеком станет», – за глаза хвалил меня отец. В глаза меня никто никогда не хвалил.

– Ну там, да, – как будто согласился.

– Там всё хорошо.

– На телеканале? Сняла что-то плохо?

Пока мама продолжала жарить и варить, он пытался поговорить, но не выходило.

– Да нет, я просто устала, наверное.

А я просто ничего сказать не могла. Сил не хватало.

– По ночам надо меньше шастать, – мама наконец отлипла от плиты, и картошка задымилась перед глазами.

Преподнесла она это не как картошку, а как сибаса ресторанного. Мамина еда всегда была лучше, что уж тут.

– Жуй-жуй давай, – ткнул папа вилкой в мою тарелку.

– Ага.

Слезы добрались до переносицы и перегородили проход кислороду, пришлось дышать ртом. Запаха еды не чувствовала, будто в две тысячи восьмом заболела ковидом. Внутри всё сжалось, а потом разжалось, как во время тренировок на пресс. Сжал – простонал от боли – разжал всё тело.